Рия Миллер – Симфония безумия: Реквием по лжецам (страница 11)
Но Эмма уже вскочила, вцепившись ему в руку с хваткой хищницы.
– Отвези меня домой, – прошептала она, внезапно сдав голос, будто вот-вот расплачется. – После всего… мне страшно одной.
И Адриан сдался. Он поверил, а она тут же спрятала улыбку, пряча лицо в складках его пиджака, когда он открыл ей дверь.
***
Темные зеркала небоскребов отражали их машину, словно безмолвные судьи. Где-то внизу, в каньонах улиц, гудели сирены, смешиваясь с хриплым блюзом из динамиков. Салон наполнился напряжением, когда свет фар высветил сжатые челюсти Адриана.
Эмма скользнула пальцами по его бедру в момент резкого поворота, и прядь ее короткого каре цвета белого золота упала на глаза, скрывая хищный блеск. Адриан машинально отметил, как контрастирует эта дерзкая стрижка с той скромницей, которой она притворялась на поминках.
– У тебя всегда было плохое чувство направления, – прошептала она, чувствуя, как горячая кожа под тонкой тканью брюк напряглась.
– Ты просила отвезти тебя домой, – резко бросил Адриан, – а не в стрип-клуб после поминок. Или у тебя традиция – сначала хороним, потом раздеваемся?
Ее пальцы замерли в сантиметре от паха.
– Ой, – надула губы Эмма, – а кто это завелся? Может, просто боишься, что на этот раз я не дам сбежать, как тогда неделю назад?
Машина дернулась на выбоине, и Адриан резко притормозил, вжимая Эмму в кресло.
– Выходи, – прошипел он, указывая на темный переулок. – Твой шок кончился через два квартала. Или тебе правда нужно, чтобы я поверил, что ты дрожишь не от возбуждения, а от «шока»?
Вспышка сирены осветила салон кроваво-красным. Эмма поймала его взгляд, медленно проводя языком по губе:
–– Какой наблюдательный… Но если бы ты правда хотел меня вышвырнуть… – ее ноготь впился в ткань брюк, – уже сделал бы.
Рука Адриана сжала руль до хруста.
– Не заставляй меня жалеть, что не оставил тебя у того фонтана, – его голос стал опасным, как рычание двигателя.
Эмма вдруг рассмеялась низко, почти по-кошачьи:
– Ты теперь заботишься о правилах. Скучно. – Пальцы поползли выше, к пряжке ремня. – А я ведь могу сделать так… чтобы ты их все нарушил вновь.
Где-то на двадцатом этаже вспыхнул одинокий свет – единственное живое окно в слепом зеркале небоскреба. Будто город подмигнул, принимая ставку в их опасной игре.
Темные зеркала небоскребов замерли в ожидании. Где-то внизу, в каньонах улиц, завывали сирены, но здесь, в салоне, царила только тяжелая тишина, прерываемая хриплым дыханием.
Эмма поймала его темный, опасный, полный ненависти взгляд и чего-то еще, что она так любила вытаскивать из него.
– Ты все еще думаешь, что контролируешь ситуацию? – прошептала она, проводя языком по его сжатым губам.
Адриан не ответил. Он схватил ее за шею и впился в губы так, будто хотел не поцеловать, а задушить. Это был не поцелуй, а скорее битва. Когда их губы слились в яростном поцелуе, он почувствовал, как мелкая родинка над ее губой – та самая, что сводила с ума всех парней из их потока в школе искусств – прижалась к его коже, словно печать собственности. Адриан ненавидел себя за то, что до сих пор помнил это: как шестнадцатилетняя Эмма демонстративно облизывала эту чертову точку, рисуя углем наброски, которые преподаватели называли «гениально непристойными». Зубы, язык, ярость – их дыхание смешалось, губы распухли от боли и желания. Его зубы впились в ее нижнюю губу – не ласка, а наказание, но ее стоны звучали как торжество – ровно так же, как она смеялась, когда в школе застала его разглядывающим ее эскизы. Эмма вцепилась в его волосы, пытаясь удержать момент, но Адриан уже отрывался от нее, оставляя на ее губах вкус крови и безумия.
– Время вышло, – прошипел он, хрипло, как будто и правда задыхался. – Дальше иди пешком, куда хочешь.
Дверь распахнулась, холодный ночной воздух ворвался в салон.
– Адриан! – ее крик разорвал ночь, но он уже давил на газ.
Машина рванула с места, оставив Эмму одну на пустынной улице, с распухшими губами и яростью, кипящей в крови. Ледяной ветер поднял короткие пряди ее каре, обнажив шею с пульсирующей веной. Даже сейчас, с размазанной помадой и распухшими губами, она выглядела как грешный ангел – этот проклятый блонд делал невинность Эммы столь убедительной.
«
– Ах ты гребанный ублюдок! – Эмма замерла, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. – Но знаешь что?! Твой отец хоть довозил женщин до постели!
Где-то впереди, в темноте, красные стоп-сигналы его машины мелькнули, будто дразня. Эмма провела пальцем по губам, ощущая сладковатый привкус крови.
– Ну ничего, мы еще встретимся с тобой, Адриан Рид, – прошипела она, поправляя теперь уже кожаную куртку. – От меня ты в следующий раз не убежишь, – шепотом добавила, нащупывая в кармане куртки телефон. В памяти уже всплывал номер того, кто мог помочь ей устроить Адриану «теплый» прием. – Я сделаю так, что ты будешь умолять меня остановиться.
Город вокруг замер, будто затаив дыхание. Где-то вдали завыла сирена – словно предупреждение, что игра только начинается.
Эмма провела языком по родинке над губой – этой дьявольской меткой, сводившей с ума всех в школе искусств. Присев на корточки, она заглянула в лужу, растекшуюся по асфальту. В мутном отражении криво улыбалось ее лицо: распухшие от поцелуя губы с размазанной помадой, растрепанное блондинистое каре – казалось, девушку действительно таскали за волосы (что, впрочем, было недалеко от правды).
Отражение задрожало, когда капля сорвалась с карниза, превратив ее образ в абстракцию. Но даже расплывчатые контуры не могли скрыть ледяной расчетливости во взгляде Эммы Райн.
ГЛАВА 7
ПОСЛЕДНИЙ АККОРД
Адриан до боли сжал челюсти, в очередной раз проклиная собственную слабость. Он знал, что Эмма – ядовитая змея, видел это в ее переливчатом смехе, в том, как ее пальцы впивались в его кожу, будто метили территорию. Но все равно сдался, поддавшись на дешевый спектакль с подвернутой лодыжкой и дрожащим голосом.
Грохот симфонического метала заполнил салон, вытесняя даже стук собственного сердца. Он выкрутил громкость до предела – пусть рев гитар разорвет эту тишину, в которой так отчетливо звучал ее шепот:
Адриан резко дернул головой, словно пытаясь стряхнуть с себя прикосновения Эммы, но ее запах все еще висел в салоне – смесь «Блэк Опиум» с нотами кофе и ванили, и чего-то глубже, животного, что заставляло его ноздри непроизвольно расширяться. Этот аромат въелся в обивку сидений, пропитал его одежду, словно ядовитый цветок, продолжающий благоухать даже после того, как его сорвали.
Он с яростью нажал кнопку вентиляции, но вместо свежести в салон ворвался лишь смог ночного города, смешавшись с ее духами в удушающий коктейль. Пальцы Адриана нервно забарабанили по рулю, когда в памяти всплыло, как эти же ноты ванили обволакивали его, когда она наклонялась, чтобы «случайно» поправить ему галстук за кулисами сцены Большого театра. Адреналин ударил в виски горькой волной, заставив сглотнуть ком жгучей слюны, будто организм отравлялся не духами, а самой памятью о ней.
Из кармана пиджака дернутым движением парень вытащил шелковый платок – белый, с монограммой «AR», подарок матери на последний день рождения. Ткань скользнула по губам, оставляя алые размазанные полосы, будто следы когтей.
Он скомкал платок и швырнул его в раскрытое окно, словно пытался выкинуть саму Эмму, ее нарочито-беспомощный взгляд и фальшивые обещания. Но ветер лишь подхватил ткань, швырнув ее на асфальт. Платок развернулся в падении, на мгновение зацепившись за водосточную решетку – белое пятно на грязной улице, последний след ее прикосновений. Но аромат ванили и кофе, словно призрак, продолжал витать в машине, въевшись в кожу сидений, в его волосы, в каждый сантиметр пространства, напоминая, что некоторые яды не выветриваются так просто.
Педаль газа ушла в пол. Один стакан «Гленфиддика» не делал его пьяным, но давал ту самую ложную смелость, когда кажется, что все препятствия растворятся, стоит лишь прибавить скорость. Адриан четко видел дорогу, но намеренно игнорировал знак «
Город превратился в размытое пятно, а запах ее духов в салоне стал еще острее. Адриан ловил себя на том, что слишком сильно давит на педаль – словно не машина, а собственное тело требовало адреналина. Виски 18-летней выдержки оставил во рту привкус дубовой бочки и… металла. Крови? Нет, просто он слишком сильно стиснул зубы. Вопль шин на повороте слился с воем сирены где-то вдали – на этот раз не за ним, но он все равно инстинктивно вжал голову в плечи.