Рита Куго – 24/7 (страница 10)

– Лео?

– Да.

– У меня проблема.

– Какая?

– Я не знаю, сколько соли класть в пасту.

Лео моргнул.

– Ты спрашиваешь меня?

– А кого ещё? Гугл я тоже могу спросить, но с тобой веселее.

– Я ем протеиновые батончики три раза в день и заказываю доставку, если организм подаёт сигнал бедствия. Моя экспертиза в области кулинарии равна нулю.

– Но соль ты когда-нибудь пробовал?

– Да.

– И сколько?

– Я не измеряю. Просто сыплю.

– Лео!

Он рассмеялся.

– Ладно. Моя мать когда-то готовила. Она говорила: «Соли столько, сколько любишь». Я люблю много.

– То есть ты пересаливаешь?

– Я люблю чувствовать вкус.

– Поняла. Значит, щедро, с душой.

Она насыпала соль в кипящую воду – широким жестом, как заправский повар.

– Смотри, – сказала она. – Я учусь у тебя.

– Чему?

– Быть щедрой. С душой.

Лео промолчал. Но внутри что-то дрогнуло.

––

После ужина, когда паста получилась чуть пересоленной, но Нина сказала, что так даже вкуснее, и была съедена, они говорили о ерунде. О том, какое мороженое лучше. Нина любила фисташковое, Лео – шоколадное с кусочками печенья. Оказалось, что оба ненавидят мармелад и обожают солёную карамель.

– Солёная карамель – это гениально, – сказала Нина. – Кто первый додумался смешать сладкое и солёное?

– Какой-то гений.

– Или человек, который ошибся, а потом понял, что ошибка – это новое открытие.

– Как баг, который становится фичей.

– Именно!

Они говорили о фильмах. Нина любила старые, чёрно-белые – с Хамфри Богартом, с Одри Хепбёрн. Лео не смотрел кино вообще, кроме документальных про технологии.

– Это преступление, – объявила Нина. – Мы будем это исправлять.

– Как?

– Я буду тебе рассказывать. По вечерам. По одной сцене. Будешь слушать?

– Буду.

И она рассказывала. О том, как Холли Голайтли стоит у витрины Тиффани с круассаном. О том, как Рик Блейн говорит «у нас всегда будет Париж». О том, как Чарли Чаплин ест ботинок, делая вид, что это деликатес.

Лео слушал, закрыв глаза, и видел всё, что она описывала. Чётче, чем на любом экране.

– Ты хорошо рассказываешь, – сказал он.

– Я должна была стать пианисткой, а не рассказчицей.

– Ты можешь быть и тем, и другим.

– Думаешь?

– Знаю.

––

Перед сном, после просмотра Унесенных ветром, Нина вдруг спросила:

– Лео, у тебя есть пример идеального свидания?

Вопрос застал врасплох.

– Я… не думал об этом.

– Придумай сейчас.

Он задумался. Представил. И удивился тому, что увидел.

– Море, – сказал он. – Ночь. Звёзды. И сладкая вата.

– Сладкая вата? Серьёзно?

– Я был на ярмарке один раз, в детстве. Мать купила мне сладкую вату. Она была огромная, как облако. Я ел её и смотрел на огни. И мне казалось, что мир – хорошее место. Я хотел бы поделиться этим с кем-то.

Нина молчала долго.

– А твоё? – спросил Лео.

– Моё… – она задумалась, подбирая слова. – Моё было бы не на людях. Не в ресторане, не в кино. Где-нибудь, где тихо.

– Есть конкретное место?

– Да. В Пасадине, где я выросла. Там есть старая консерватория, где я занималась в детстве. Закрыли её лет десять назад, здание стоит пустое. Но внутри… внутри там рояль. Старый, расстроенный, но настоящий. Я лазила туда подростком, когда хотела побыть одна.

Она улыбнулась воспоминанию.

– Там пахнет пылью и старым деревом. И свет такой… пыльный, через грязные окна. Если прийти вечером, когда солнце садится, всё становится золотым.

– И что бы ты делала там?

– Я бы сыграла. Для одного человека. Только для него. То, что никто никогда не слышал. То, что я никому не играла.

Она посмотрела в камеру.

– А потом мы бы просто сидели в тишине. И слушали, как затихает последняя нота.

Лео молчал. Представлял эту картину: пыльный золотой свет, старый рояль, её пальцы на клавишах.