Рита Куго – 24/7 (страница 11)

– Это лучше, чем сладкая вата, – сказал он наконец.

– Нет. Просто другое.

– Ты когда-нибудь играла для кого-то так?

– Нет. Всегда для зала. Для жюри. Для слушателей. Никогда для одного.

– Я бы хотел услышать.

– Может, когда-нибудь.

Она улыбнулась в камеру.

– Спокойной ночи, Лео.

– Спокойной ночи, Нина.

Он выключил звук, но изображение оставил. Она лежала на диване, укрывшись пледом, и смотрела в потолок. Потом закрыла глаза. Лео сидел в темноте своей комнаты, смотрел на её спокойное лицо и думал о том, что никогда в жизни не был так близко к другому человеку.

Триста миль. Экран. Датчики. И ощущение, что она – рядом. Дышит в такт с ним.

За окном Сан-Хосе зажигались огни. Где-то далеко, в Лос-Анджелесе, спала девушка, которая любила солёную карамель, старые фильмы и почему-то верила ему.

Лео улыбнулся.

И впервые за много лет заснул с чувством, что утро будет хорошим.

Глава 7. Решение, продиктованное надеждой

Ноябрь перевалил за середину, и Калифорния наконец вспомнила, что такое настоящая осень.

Небо затянуло серой пеленой, и Лео впервые за долгое время не мог определить время суток по теням на полу. Облака висели низко, тяжёлые, набухшие влагой, которую они так и не проливали. Город за окном казался приглушённым, притихшим – даже шоссе гудело тише обычного, будто боялось потревожить эту хрупкую серость.

Его комната плавала в постоянных сумерках. Только мониторы светились якорями в этом сером море, отбрасывая бледно-голубые блики на стены, заваленные старыми коробками из-под техники, на пол, усыпанный проводами, на кресло, в котором Лео проводил теперь почти всё время.

Он сидел, закутавшись в старый плед – мать когда-то связала его, много лет назад, до того, как перестала узнавать сына. Плед был шерстяным, колючим, в крупную синюю клетку, с бахромой по краям, которая давно свалялась в неопрятные комочки. Но он пах пылью и чем-то тёплым, почти забытым – может, тем самым детством, которое Лео редко позволял себе вспоминать. Он ловил себя на том, что вдыхает этот запах чаще, чем нужно, и каждый раз одёргивал: глупости, сентиментальность, слабость.

Нина сегодня была в странном настроении.

Он видел это сразу – по тому, как она двигалась, как дышала, как смотрела в одну точку дольше обычного. За те недели, что он наблюдал за ней, Лео научился читать её лучше любого учебника по психологии. Он знал, что когда она закусывает губу – значит, думает о чём-то тяжёлом. Когда проводит пальцами по волосам – успокаивается. Когда сжимает кружку обеими руками – ищет опору.

Сегодня она делала всё это одновременно.

Она ходила по квартире кругами – из гостиной на кухню, с кухни в спальню, из спальни обратно. Датчики фиксировали движение каждые несколько минут: зелёные точки на карте квартиры загорались и гасли, загорались и гасли, рисуя бесконечный маршрут. Пульс чуть выше обычного – семьдесят восемь вместо шестидесяти пяти, – но не критично. Что-то грызло её изнутри, что-то не давало покоя, заставляло ходить, ходить, ходить.

В гостиной она останавливалась у окна, смотрела на океан. Лео видел её профиль на фоне серого неба – тонкую линию носа, изгиб губ, тёмные волосы, падающие на плечи. Она стояла так минуту, две, потом резко разворачивалась и шла на кухню. Открывала холодильник, закрывала, даже не взяв ничего. Шла в спальню, садилась на кровать, смотрела в стену. Вставала. Снова в гостиную.

– Ты как белка в колесе, – сказал Лео, когда она прошла мимо камеры в пятый раз.

Голос в динамике прозвучал неожиданно громко в тишине её квартиры. Нина вздрогнула, потом остановилась.

– Заметил?

– Я замечаю всё, ты знаешь.

Нина вздохнула – глубоко, с лёгким свистом в груди – и плюхнулась на диван. Волосы разметались по подушкам веером, руки упали вдоль тела. Она смотрела в потолок – там, над диваном, была идеально белая поверхность, на которой играли блики от воды в вазе. Лео видел, как медленно поднимается и опускается её грудь, как чуть подрагивают ресницы.

– Расскажешь? – спросил он тихо.

– Думаю.

– О чём?

– О маме. О том психологе. Обо всём.

Она не шевелилась, только губы двигались, когда говорила. Лео ждал. Он научился ждать – раньше это давалось ему с трудом, код не терпел пауз, но с ней было иначе. С ней паузы становились частью разговора.

– Она звонит каждый день, – сказала Нина наконец. Голос звучал глухо, приглушённо – она говорила, глядя в потолок, будто обращаясь к кому-то невидимому там, наверху. – Не требует, не давит. Просто говорит: «Я люблю тебя. Подумай о докторе Филдсе. Он правда хороший». И каждый раз я чувствую себя виноватой.

Лео смотрел на неё. На то, как её пальцы – длинные, тонкие, пианистические – чуть подрагивают, лежа на животе. Как губы сжимаются в тонкую линию. Как подбородок напрягается, когда она говорит о матери.

– В чём? – спросил он.

– В том, что не могу дать ей то, чего она хочет. В том, что я сломана. В том, что она тратит на меня столько сил, а я… – Нина запнулась, сглотнула, – я просто сижу здесь и боюсь выйти за дверь.

В гостиной за окном проплыла низкая туча – Лео видел, как тень скользнула по стене, на мгновение затемнив комнату. Нина не пошевелилась.

– Ты не сломана, – сказал он.

– Не надо.

– Я серьёзно. Ты не сломана. Ты ранена. Это разные вещи.

Нина медленно повернула голову к камере. В её глазах блеснуло что-то – удивление? недоверие? Лео не мог разобрать с такого расстояния, через сжатие видео, через триста миль оптоволокна. Но он чувствовал, что она смотрит на него по-новому.

– Откуда ты знаешь? – спросила она.

Лео задумался на секунду. Как объяснить то, что он сам понял только недавно?

– Я чинил код, который писал год назад, – сказал он медленно, подбирая слова. – Он был идеален тогда. Я проверял его сто раз, оптимизировал, гордился им. А через год я открыл его и нашёл ошибки. Десять ошибок в том, что считал совершенством. Не потому, что код сломался. Потому что я стал лучше понимать, каким он должен быть.

Он сделал паузу. За окном его квартиры ветер качнул ветку старого дуба – единственное дерево, которое росло под окнами.

– Ты не сломалась, Нина. Ты просто… ещё в процессе. Ты становишься версией себя, которая лучше понимает, какой должна быть.

Нина долго смотрела в объектив. Лео видел, как меняется выражение её лица – от настороженности к чему-то более мягкому, более открытому. Потом она медленно села на диване, поджав под себя ноги, и обхватила колени руками. Волосы упали на лицо, она убрала их движением, которое Лео уже выучил наизусть.

– Лео, – сказала она тихо. – Я боюсь.

– Чего?

– Всего.

Она посмотрела в окно, где серая пелена закрывала горизонт, где океан сливался с небом в одной бесконечной линии.

– Выходить на улицу. Говорить с людьми. Вспоминать тот день. Играть. Жить. – Она перевела дыхание. – Я боюсь жить.

Последние слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. Лео слышал, как они падают, как эхо отражается от стен.

– Страх – это нормально, – сказал он. – Ты имеешь право бояться.

– Но если я буду бояться всегда… – она не договорила.

– Что тогда?

– Тогда я так и останусь здесь. Навсегда.

В её голосе не было жалости к себе. Только усталость. Тяжёлая, выматывающая усталость человека, который слишком долго нёс один и тот же груз. Лео молчал. Он не знал, что сказать. Всё, что приходило в голову, казалось фальшивым, пустым, ненужным.

– Ты знаешь, чего я хочу на самом деле? – спросила Нина.

– Чего?

– Я хочу проснуться однажды утром и не думать о том дне. Хочу сесть за рояль и просто играть, не чувствуя, как внутри всё сжимается. Хочу выйти на улицу и не считать шаги до ближайшей двери, за которой можно спрятаться.

Она замолчала. Провела пальцами по волосам – тот самый жест успокоения.

– Я хочу быть собой. Прежней. Той, которая не боялась.