Рина Солт – Последний семестр страсти (страница 2)

У самой двери он остановился, обернулся. Его взгляд нашёл её через головы других студентов. Он смотрел на неё так, как будто впервые действительно увидел. Не как помеху. Не как странность. Как противника.

– «Ничего», мисс Рид, – произнёс он тихо, но так, что каждое слово упало в мёртвую тишину, как камень в лунную пыль, – это иногда именно то, к чему стоит стремиться. Это чистота.

И он вышел. Дверь закрылась за ним беззвучно.

Семинар продолжился, но Элайза уже не слышала слов. В её ушах звенело. В груди колотилось сердце, выбивая яростный ритм. Пальцы впились в край стола так, что побелели костяшки. Она победила? Дала отпор? Тогда почему у неё было чувство, что она только что сунула руку в клетку со спящим тигром и дёрнула его за усы?

Запах его одеколона – бергамот, кожа, холод – казалось, всё ещё висел в воздухе вокруг неё, смешавшись с запахом мела и её собственного дешёвого мыла. Он не пах пустотой. Он пах опасностью. И тем странным, непростительным образом, этот запах был отвратительно… живым.

Холодная война была объявлена. Первый выстрел прозвучал. И Элайза Рид, сидя с безупречно прямой спиной, вдруг с ужасом осознала, что часть её – та самая, что ненавидела всё, что он олицетворял, – уже жаждала следующего залпа.

Ядовитый трофей

Она ненавидела это платье. Оно было не её. Чёрное, простое, купленное на последние деньги в магазине, где вещи пахли отчаянием и синтетикой. Оно висело на ней, как чужая кожа, но это был доспех. Единственный возможный доспех для вторжения во вражескую цитадель. Приглашение в Общество Дикеля пришло на её университетскую почту – сухой, официальный текст, который она перечитала десять раз, ища скрытую насмешку. Не нашла. Это было почти хуже. Её пригласили, потому что её имя прозвучало на конференции, потому что профессор Элдридж упомянул её работу в разговоре с деканом. Её пригласили, потому что она стала достаточно заметным активом, чтобы её стоило оценить. Или нейтрализовать.

Лестница в подвал библиотечного флигеля пахла сыростью, старым камнем и страхом. Не её страхом. Страхом столетий, впитанным в стены. Каждый шаг отдавался эхом, как удар по барабанной перепонке. Она слышала музыку ещё до того, как дошла до тяжёлой дубовой двери с чёрной табличкой, на которой не было ничего, кроме выгравированной латинской буквы «D». Джаз. Низкий, томный, как голос из-под земли. Ей казалось, она чувствует вибрацию контрабаса через подошву туфель – дешёвых, тесных, натирающих пятку.

Дверь открылась перед ней сама, изнутри. Молодой человек в идеально сидящем смокинге кивнул, его взгляд был беглым, оценивающим, холодным. Он увидел всё: платье, туфли, отсутствие украшений, кроме тоненькой цепочки с крошечной подвеской – подарок матери на выпускной из школы. Он увидел и проиндексировал. Элайза вошла, и волна тёплого, густого воздуха ударила ей в лицо.

Запах был физическим ударом. Дорогой табак, не тот, что курят на улицах, а густой, сладковатый, обволакивающий. Алкоголь – не пиво и не дешёвое вино, а сложный букет выдержанного виски, хереса, джина с дымком. И парфюм. Миллион оттенков парфюма, смешавшихся в один тяжёлый, душный шлейф, который говорил о деньгах громче, чем крик. Он осел у неё в горле, заставив сглотнуть.

Комната была меньше, чем она ожидала. Низкие сводчатые потолки, стены, затянутые тёмно-бордовым бархатом, приглушённый свет от бра в виде факелов. Люди. Их было не так много, но они заполняли пространство до краёв своими позами, жестами, смехом, который звучал как лёгкий, искусственный ветерок. Все были прекрасны. Безупречны. И абсолютно недосягаемы, как экспонаты под стеклом.

Она не искала его сразу. Сначала она попыталась раствориться у стены, взяв бокал с чем-то игристым с подноса у слуги. Жидкость обожгла язык пузырьками и горьковатым послевкусием. Она не знала, где ему стоять. И тут её взгляд наткнулся на него.

Кайл Вейл стоял у камина, в котором, как она с удивлением заметила, не было огня, только имитация пламени, отбрасывающая оранжевые блики на его лицо. Он держал в руке бокал, но не пил. Он смотрел в сторону, но не на гостей. Его взгляд был направлен куда-то внутрь, в какую-то точку в пустоте, и это отсутствующее выражение делало его ещё более чужим и опасным. Он был одет не в смокинг, а в тёмный шерстяной пиджак поверх чёрной водолазки. Просто. Смертельно просто. Он не смеялся, не жестикулировал. Он просто существовал, и пространство вокруг него прогибалось, как пространство вокруг чёрной дыры.

Элайза отвела глаза, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Она сделала глоток, пытаясь унять дрожь в руках. К ней подошла девушка с идеально гладкой каштановой косой и глазами цвета мороженого.

– Ты Элайза Рид, да? Семинар по этике? – её голос был сладким, как сироп, но в нём слышалось любопытство хищника. – Слышала, ты дала отпор нашему Кайлу. Смело.

– Я просто высказала своё мнение, – сказала Элайза, и её голос прозвучал слишком громко, слишком резко в этом приглушённом гуле.

Девушка улыбнулась, не дотрагиваясь до уголков губ. – О, конечно. Мнение. Здесь это редкая валюта. Обычно всё решают кошельки и фамилии.

Разговор был ловушкой. Каждое слово могло быть использовано против неё. Элайза чувствовала это кожей. Она отступила, пробормотав что-то о том, что нужно найти уборную, и растворилась в толпе, оставив девушку с её застывшей улыбкой.

Она пробиралась к выходу, к лестнице, к воздуху, когда это случилось. Кто-то резко повернулся, смеясь, широким жестом. Его локоть задел её руку. Бокал выскользнул из пальцев. Время замедлилось. Она увидела, как хрусталь, невероятно тонкий и хрупкий, описывает дугу в воздухе. Как тёмно-рубиновая жидкость выплёскивается из него, образуя на мгновение совершенную, ужасную арку. И затем холод. Резкий, мокрый удар по груди, по животу. Платье моментально впитало вино, став тёмным, липким, откровенно неприличным.

Тишина. Не полная, но островок тишины вокруг неё, как кратер после взрыва. Все взгляды устремились на неё. Десятки пар глаз. Любопытных, насмешливых, безразличных. Она застыла, чувствуя, как холодная влага просачивается сквозь ткань к коже. Стыд. Он поднялся от пяток к макушке, горячий, тошнотворный, сжимая горло. Она не могла пошевелиться. Она стояла, как дура, в своём дешёвом чёрном платье, теперь испорченном навсегда, в луже дорогого вина и всеобщего презрения.

Хохот. Он начался с одного человека, того самого, что опрокинул бокал. Высокий парень с розовыми щеками и пустым взглядом.

– Ой, боже! Прости, дорогая! Ты так ловко подставилась! – он хихикнул, и его смех был таким же дешёвым и громким, как и он сам. Кто-то присоединился. Смех стал гулом, окружающим её, давящим.

И тогда из тишины у камина родился голос. Низкий, безразличный, режущий смех, как лезвие по шёлку.

– Ты неуклюж, как слон в посудной лавке, Картер, – сказал Кайл Вейл. Он не повышал голос. Но каждый звук был отчётливо слышен. – Извиняйся.

Хохот стих. Картер, парень с розовыми щеками, помрачнел.

– Да ладно, Кайл, просто платьишко… – он махнул рукой.

– Извиняйся. – Во второй раз в голосе Кайла что-то щёлкнуло. Металлический, не терпящий возражений оттенок. Это не была просьба. Это был приказ, отданный с ледяным спокойствием палача.

Картер заёрзал. Его взгляд пробежал по лицам вокруг, ища поддержки, но не найдя её. Все смотрели на Кайла. Он пробормотал что-то невнятное, что должно было звучать как извинение.

Кайл не слушал. Он уже двигался. Не спеша, рассекая толпу, которая расступалась перед ним, как Красное море. Он подошёл к Элайзе. Его лицо было бесстрастным. Он не смотрел на её смущённое, пылающее лицо. Он смотрел на пятно. На тёмную, мокрую ткань, прилипшую к её телу. Его взгляд был аналитическим, холодным, как взгляд реставратора, оценивающего повреждения.

Не говоря ни слова, он снял свой пиджак. Движение было одним плавным жестом. Тёмно-серый шерстяной кашемир, тонкий, невероятно дорогой на вид. Он накинул его ей на плечи. Тяжесть. Тепло. И запах. Запах обрушился на неё, как лавина. Холодный одеколон с нотками бергамота, сухой кедр, что-то тёплое и кожистое – его кожа, его тело. И под этим – тонкий, едва уловимый шлейф табака и абсолютной, бескомпромиссной власти. Этот запах был его территорией, и он только что накрыл ей им, как саваном.

Она отшатнулась, инстинктивно. – Не надо.

– Молчи, – сказал он тихо, так тихо, что только она услышала. Его пальцы, коснувшиеся на секунду её плеч, чтобы поправить пиджак, были холодными. Как лёд. – Пойдём. Тут есть потайной ход. Нечего красоваться в таком виде.

Он не взял её за руку. Он просто развернулся и пошёл, уверенный, что она последует. И она последовала. Потому что альтернатива – остаться здесь, под насмешками, в мокром платье, – была невыносима. Она шла за ним, утопая в запахе его пиджака, чувствуя, как мягкая шерсть царапает её оголённые руки. Он повёл её не к главной двери, а вглубь комнаты, к стеллажу с книгами. Он нажал на что-то сбоку от полки, и часть стеллажа бесшумно отъехала, открывая узкий, тёмный проход в стене.

– Вперёд, – приказал он.

Она протиснулась в щель. Проход был очень узким, тёмным и пахнущим пылью, плесенью и старыми бумагами. Он шёл за ней, и его присутствие сзади было физическим давлением. Она чувствовала его дыхание у себя в затылке. Слышала, как его одежда шуршит о стены. Проход изгибался, и через несколько метров они вышли в маленькую, круглую комнатку без мебели – бывшую, видимо, частью старой вентиляционной системы или кладовой. Здесь был только один тусклый светильник в решётке на потолке.