Рина Солт – Последний семестр страсти (страница 4)

– О, Рид. Мы все твари. Просто некоторые из нас носят лучшее обмундирование. И знают, какую кнопку нажать.

Она развернулась и ушла, прижимая книгу к груди, как раненую птицу. Его смех, тихий и беззвучный, преследовал её до самого выхода.

Игра продолжилась. Он занимал её место не каждый день, а через раз. Достаточно, чтобы она никогда не могла быть уверена. Он заказывал книги, которые были критически важны для её диплома, и оставлял их лежать на столе у себя в лофте, о чём она узнавала случайно, от болтливого ассистента кафедры. Он не скрывал этого. Он словно говорил: «Смотри, что я могу. Смотри, как легко я могу перекрыть тебе кислород».

Но самое изматывающее было другое. Публичные, безболезненные и оттого ещё более унизительные уколы. Он ловил её взгляд в переполненном коридоре и медленно, с демонстративной скукой, отводил его, как отслужившую вещь. Он проходил мимо, ведя под руку то одну, то другую девушку из его круга – всегда безупречных, всегда смеющихся его холодным шуткам. Он нарочно замедлял шаг рядом с ней, и она слышала обрывки разговоров, его низкий голос, произносящий что-то вроде: «…да, это та самая, что верит в справедливость. Мило, не правда ли?» И смех девушки, лёгкий, как звон хрустального бокала.

Элайза отвечала ледяным игнором. Она смотрела сквозь него, как сквозь стекло. Она не поворачивала головы, когда он проходил. Не реагировала на его колкости на семинарах, отвечая только профессору, как будто Вейл был пустым местом, источником незначительного шума. Она вкладывала всю свою ярость в учёбу. Её работы становились блестящими, острыми, как отточенный клинок. Она побеждала его в академическом поле. Но эта победа не приносила облегчения. Потому что война шла не за оценки. Она шла за нервы. За сон. За право чувствовать себя в безопасности в собственной шкуре.

Нервы её были оголёнными проводами. Она вздрагивала от каждого резкого звука. Перестала спать по ночам, ворочаясь под тонким одеялом в своей каморке в Холлоуэлл-Холле, слушая, как скрипят трубы и плачут за стеной. Она ела мало, чувствуя постоянный комок напряжения под рёбрами. Его лицо преследовало её – не в мыслях, а в подкорке, в мышечной памяти страха и гнева. Она видела его в узорах на потолке, в тени от лампы. Его запах, тот самый, с бергамотом и кожей, иногда чудился ей в толпе, заставляя сердце бешено колотиться, даже когда его не было рядом.

Однажды, после особенно изнурительного дня, когда он целых три раза «случайно» оказался на её пути с разными спутницами, она заперлась в кабинке уборной на первом этаже пустого корпуса и, прижав кулаки ко рту, просто задыхалась от тихих, сухих спазмов. Слёз не было. Была только эта всепоглощающая, выворачивающая наизнанку ярость, смешанная с чувством абсолютной ловушки. Она не могла пожаловаться. Кому? На что? «Он смотрит на меня безразлично? Он ходит мимо? Он берёт книги?» Это было бы смешно. Это сделало бы её смешной. И он это знал. Он играл на грани, никогда не переступая ту черту, за которую его можно было бы зацепить. Это была чистая, рафинированная психологическая пытка.

И вот настал день лифта. В главном административном корпусе «Фостер-Холл», башне из стекла и стали, лифты всегда были переполнены в час пик. Элайза спешила на встречу с научным руководителем. Она втиснулась в уже почти полную кабину, повернувшись лицом к дверям, сжимая папку с черновиками. Воздух был спёртым, пахнул духами, кофе и человеческой усталостью. Двери начали закрываться. И в последний момент в щель протиснулась ещё одна фигура.

Она узнала его по тому, как изменилось давление воздуха. По волне холода, что пришла с ним, смешавшись с запахом дорогого одеколона. Он встал сзади неё. Справа. Очень близко. Она не оборачивалась. Она смотрела на отражение в полированной стали дверей. Видела смутный контур его головы, его плеч в тёмном пальто. Она замерла, стараясь не дышать.

Лифт с лязгом тронулся вверх. Кто-то кашлянул. Кто-то прошептал что-то по телефону. Она чувствовала каждую молекулу пространства между его телом и её спиной. Оно было раскалённым, как вакуум перед взрывом. На третьем этаже лифт резко, с неприятным толчком остановился. Народ внутри качнулся. Она потеряла равновесие, отшатнувшись назад.

И тогда его рука нашла её талию. Не обхватила. Не придержала вежливо. Она врезалась в неё. Ладонь, широкая, твёрдая, холодная сквозь тонкую ткань её блузки, прижалась к изгибу её тела чуть ниже рёбер. Контакт был мгновенным, шокирующе интимным. Это не было прикосновение. Это было присвоение. Её кожа под тканью вспыхнула, как от удара раскалённым железом. Внутри всё оборвалось, упало куда-то в темноту, а затем выстрелило вверх густой, горячей волной, которая ударила в виски, в горло, ниже.

Она вскрикнула – коротко, беззвучно, только воздух вырвался из легких. Её тело напряглось, стало деревянным. Он не убирал руку. Секунду. Две. Казалось, будто вся вселенная сжалась до этой точки – пятна жгучего холода на её коже, проникающего внутрь, смешивающегося с внезапным, позорным теплом, которое разлилось по её животу. Он дышал ей в волосы. Она чувствовала его дыхание.

Затем давление исчезло. Он убрал руку так же внезапно, как и положил. Всё это заняло не больше трёх секунд. Но её тело продолжало гореть. В отражении она увидела, как он отодвинулся на полшага, его лицо оставалось бесстрастным. Он смотрел на индикатор этажей, как будто ничего не произошло. Как будто не прикоснулся к ней и не оставил на её коже невидимый, пылающий шрам.

Лифт остановился на её этаже. Двери открылись. Она выскочила наружу, не оглядываясь, почти бегом. Она шла по коридору, не видя ничего перед собой. Там, где он коснулся её, всё ещё горело. Физически. Это было ощущение такой яркой, такой унизительной ясности, что она хотела выдрать кусок собственной кожи. Её тело предало её. Оно не отшатнулось в ужасе. Оно… отозвалось. Сжалось, а затем расплавилось от этого грубого, холодного захвата.

В кабинете руководителя она сидела, уставившись в свои бумаги, и не слышала ни слова. Внутри неё бушевала буря из стыда, ярости и этого чёртова, невыносимого возбуждения, которое никак не унималось. Он сделал это специально. Конечно, специально. Это был новый ход. Более прямой. Более животный. Он перешёл от игр разума к игре с нервами. К игре с её телом. И самое ужасное было то, что она, со всей своей ненавистью и брезгливостью, была вынуждена признать: это сработало. Он нашёл её ахиллесову пяту. И это была не гордость, не принципы. Это была плоть. Глупая, предательская, откликающаяся на прикосновение врага плоть.

Вечером того же дня, вернувшись в общежитие, она стояла под душем, включив воду настолько горячую, насколько могла вытерпеть. Она терла кожу на талии мочалкой, пока та не стала красной и болезненной. Но ощущение его ладони – точное, холодное, давящее – не смывалось. Оно въелось глубже кожи. Оно стало частью её карты тела. Как шрам.

А он, должно быть, сидел в своём лофте или был на очередной вечеринке, и в его ледяных глазах, возможно, горел тот же холодный огонь удовлетворения. Он провёл эксперимент. И получил реакцию. Самую чистую, самую неконтролируемую реакцию. Он прикоснулся к источнику её силы – к её ненависти – и обнаружил под ним пороховой погреб. И теперь он знал. Война вступила в новую, ещё более опасную фазу. И оба делали вид, что ничего не было. Но это было ложью. Потому что всё изменилось. Теперь между ними была не только идеология. Теперь между ними была эта точка на её талии, где ненависть и вожделение сплавились в один тлеющий, ядовитый сплав.

Линия разлома

Грозовой фронт, который копился неделями, разрядился не на семинаре, а после него. Всё началось с дебатов о социальной ответственности бизнеса. Формально – в рамках курса. По факту – это был ринг, и они были единственными настоящими бойцами на нём.

Он оперировал цифрами, холодной логикой корпоративных отчётов, цитатами из экономистов, которые рассматривали человека как переменную в уравнении. Его голос был ровным, как поверхность замерзшего озера, и так же смертельно опасным. Каждое его слово было ледяным шипом, вонзающимся в мягкую ткань её идеалов.

Она парировала историческими примерами, этическими кодексами, гневной страстью, которая исходила из самого нутра. Её голос звенел, временами срывался на высокие ноты, но в нём была сила убеждённости, которой он был начисто лишён. Она говорила о человеческих жизнях, о разрушенных городах, о реках, отравленных в погоне за прибылью. Она говорила, и её глаза горели тем самым фанатичным светом, который он когда-то счёл наивным, а теперь воспринимал как личный вызов.

Профессор, старый циник, наблюдал за ними, прикрыв глаза, как кот на солнце, едва заметно улыбаясь. Остальные студенты замерли, перестали шептаться, перестали перебирать телефоны. Они смотрели на дуэль, как на кровавый спорт.

– Ваши «человеческие жизни», мисс Рид, – произнёс Кайл, откинувшись на спинку стула, – это абстракция. Сентиментальный шум. Ни один совет директоров не принимает решения, руководствуясь сантиментами. Руководствуются рисками. И прибылью. Всё остальное – пиар для масс, которые как раз и верят в эти ваши сказки.