Рина Серина – Тени Ленинграда (страница 2)
И ещё – свобода.
Она вдруг вспомнила, как он сказал:
«Когда проголодаетесь – найдёте способ со мной связаться.»
Марго резко закрыла занавески.
– Не дождётся, – выдохнула она.
Но внутри было не так уверенно, как хотелось бы.
Она достала из шкафа маленький транзистор, повернула колёсико. В динамике зашипела музыка. По радио пел кто-то низким мужским голосом про любовь, которую «не догнать и не забыть».
– Вот именно, – сказала Марго.
Она медленно села на диван и достала из сумочки визитку. Чёрная, глянцевая, с золотым номером.
Долго смотрела на неё, потом сунула в ящик стола.
Она думала, что сможет всё контролировать. Что никто не сможет её забрать, как вещь.
Но почему-то казалось, что игра уже началась.
И ставки в ней – куда выше, чем она хочет признавать.
Маргарита.
Утро в Большом театре начиналось рано. Ещё пахло холодом каменных стен, пылью кулис и прогретыми софитами.
В хоре кто-то зевал, скрипели стулья, распевался пианист.
– ДАВАЙ С НОТЫ ФА! – рявкнула худрук, узкая, как струна, женщина в сером трико. – Маргарита Павловна, ВЫ ГДЕ ЛЕТАЕТЕ?
Марго стояла у станка. Руки на перекладине, спина прямая. Но взгляд был мутным, где-то в стороне.
– Ещё раз, – сквозь зубы бросила худрук. – Иначе завтра будете в кордебалете.
За спиной захихикали две молодые артистки. Марго резко выдохнула и запела. Голос был звонкий, чистый, но слова споткнулись на середине.
– ЧТО ЭТО?! – худрук швырнула на рояль карандаш. – Вы понимаете, КТО ЗДЕСЬ ЖДЁТ СВОЮ ПАРТИЮ? Декорации, оркестр, труппа?! Вы – главная партия. Или вы хотите кататься по гастролям в Саратове, пока здесь займут ваше место?!
Марго сжала пальцы на станке. Родинка над губой дёрнулась.
– Простите, – тихо сказала она. – Повторим.
– О, повторим! – процедила худрук. – Если бы у меня были такие данные, я бы не позволяла себе гулять по сцене, как барышня с Невского. ГОЛОВА В РАБОТЕ, А НЕ В ОБЛАКАХ!
Марго запела снова. Но в висках всё время пульсировала вчерашняя ночь:
«Когда проголодаетесь – найдёте способ со мной связаться.»
Ей казалось, Михаил всё ещё смотрит на неё сквозь кулисы.
– Всё. Стоп, – худрук подняла руку. – Уходите. Успокойтесь. Придёте во втором акте. Пока не разберёте текст – на сцену НЕ ВЫХОДИТЬ.
Марго стояла, пока все расходились. Девушки перешёптывались. Кто-то специально громко сказал:
– Видели вчера, в ложе сидел кто? Нашу Маргариту вон как переклинило…
Марго резко развернулась.
– Займитесь своими партиями, а не сплетнями.
Девушки хихикнули и ушли.
Она осталась одна.
На сцене пахло клеем от свежевыкрашенных декораций.
Марго села на деревянный куб, где обычно ставили реквизит, и обхватила колени.
Она знала: такой позор быстро разнесётся по всему театру.
И всё потому, что в голове крутились чьи-то ледяные глаза и короткая фраза, сказанная почти шёпотом.
Она вдруг захотела просто исчезнуть.
Но знала, что должна держаться.
Ведь уступи она хоть чуть-чуть – и весь мир посчитает, что её можно купить.
Михаил.
Михаил сидел за столом в своём кабинете.
За окном медленно падал снег. На подоконнике тонул в сумраке резной лев из тёмного янтаря.
Он смотрел в телефонную трубку.
– Нет, – сказал он в неё. – Следить за ней не надо. Пока.
Секретарь молчал на том конце провода.
– Я сказал «пока». Если будет куда-то рваться – сообщишь.
Он положил трубку и выдохнул.
На краю стола лежала программа спектакля. Марго на фото смотрела куда-то вдаль, будто не замечала всей той грязи, что вокруг неё копошится.
И это раздражало.
И… цепляло.
В его жизни не было людей, которых нельзя купить, запугать или пригнуть к земле.
А эта – может и боится, но не ломается.
Михаил налил себе чаю. Чай заваривала старушка-экономка. Чёрный, крепкий, почти горький. В нём пахло детством и чуть-чуть кровью.
Он подумал о Лёшке.
Лёшенька.
Маленький пацан с тонкими руками. Ходит, словно боится упасть. Иногда ночью зовёт маму, хотя мамы давно нет.
Михаил вздохнул.
– Что ты со мной делаешь, девочка… – проговорил он тихо, глядя на фотографию Марго.
На двери постучали.
– Миша, – сказал Пахомыч, ввалившись в кабинет. – У тебя встреча через десять минут. Эти с Юго-Запада нервничают.
– Пусть нервничают.
– Миха… не время сейчас бабами голову забивать. Ленинград гудит. Менты ходят по клубам, крысы бегут, люди шепчут.
Михаил поднял глаза. Голубые, холодные.