Рина Серина – Белая ведьма прокаженного короля (страница 11)

Подобным образом она прошлась ещё по нескольким воинам. Где-то симптомы были лёгкими — головная боль, усталость, шум в ушах. Но у двоих её насторожило сильнее: спутанность речи, резкая сонливость, тошнота.

— Этих двоих нельзя сейчас нагружать и уж тем более отправлять обратно в строй, — сказала она лекарю, когда тот наконец на неё посмотрел. — Им нужен покой, тень и наблюдение. И никаких кровопусканий, — добавила она, заметив, как он машинально потянулся к инструментам.

Лекарь нахмурился, но в его взгляде не было раздражения — только усталость и внимание.

— Ты думаешь, это серьёзно? — спросил он.

— Думаю, если этого не заметить, станет серьёзно, — спокойно ответила Сафия. — Удары по голове коварны. Не всегда видно сразу.

Он медленно кивнул, соглашаясь, и впервые за всё время посмотрел на неё не как на временную помощницу, а как на коллегу.

Пока он продолжал работать с ранами, Сафия занялась теми, кого отложили в сторону: уложила их в более тёмном углу, попросила принести воды, настояла, чтобы их не будили без необходимости. Она говорила с каждым, записывала в памяти их состояние, мысленно составляя план наблюдения на ближайшие сутки.

К концу вечера казармы немного притихли. Раненые либо уснули, либо лежали молча, переваривая боль и усталость. Лекарь наконец выпрямился, тяжело вздохнул и посмотрел на Сафию.

— Если бы ты не пришла, — сказал он негромко, — я бы упустил это.

Она лишь слегка улыбнулась, убирая руки, пахнущие травами и металлом.

— Вы не упустили, — ответила она. — Просто иногда нужно, чтобы кто-то посмотрел с другой стороны.

За стенами казарм уже сгущались сумерки, и Сафия чувствовала, что этот день стал для неё чем-то большим, чем просто помощью раненым. Здесь, среди боли и хаоса, её начали видеть — не как чужестранку, не как странную лекарку с Востока, а как человека, чьи знания действительно спасают.

Казармы остались позади, и дорога обратно во дворец показалась удивительно тихой. Сафия шла рядом с лекарем лишь до первых галерей, затем они разошлись: ему — обратно к дежурству, ей — в гостевое крыло. В теле ощущалась приятная, тяжёлая усталость, та самая, что приходит после правильно прожитого дня, когда силы ушли не впустую.

В комнате её уже ждала Мариям. Нянюшка сразу заметила по лицу Сафии, что день был непростым, но, как всегда, не стала расспрашивать — лишь подала воду для умывания и помогла снять верхнюю одежду. Ужин был скромным: тёплый хлеб, тушёные овощи, немного мяса и ароматный отвар из трав, успокаивающий после напряжения.

— Ты сегодня долго, — мягко заметила Мариям, когда они сели за стол.

— Да, — ответила Сафия спокойно. — Но день был нужный.

Они ели в тишине, нарушаемой лишь редкими словами и звоном посуды. Эта простая, почти домашняя рутина странным образом возвращала ощущение устойчивости, словно мир вновь обретал чёткие очертания после чуждых звуков казарм и запаха крови.

Позже, когда Мариям ушла готовиться ко сну, Сафия зажгла лампу и достала из сундука книгу. Плотный переплёт, пожелтевшие страницы, аккуратная вязь строк — «Аль-Канун фи-т-тибб». Она провела пальцами по краю листа с почти благоговейным чувством. В иной жизни это был труд, изучаемый по выдержкам и пересказам, а теперь — он лежал перед ней, настоящий, живой.

Сафия устроилась на подушках и начала читать. Строка за строкой, раздел за разделом — о равновесии телесных соков, о признаках болезней, о наблюдении и терпении врача. Некоторые мысли были ей знакомы, другие — поражали точностью для своего времени. Она мысленно сопоставляла прочитанное с тем, что видела сегодня, делала пометки в памяти, уже зная, что многое из этого сможет применить здесь, в Иерусалиме.

Когда глаза начали слипаться, она аккуратно закрыла книгу и отложила её рядом. Лампа погасла, комната погрузилась в полумрак, наполненный тёплым запахом масла и старой бумаги. Сафия легла, позволяя усталости взять своё, и с мыслью о завтрашнем дне — полном дел, наблюдений и, возможно, новых испытаний — медленно погрузилась в сон.

Глава 8

Утро выдалось ясным и прохладным. Сафия вышла из гостевого крыла ещё до того, как дворец окончательно ожил: в галереях было тихо, лишь редкие слуги спешили по своим делам, а солнечные лучи скользили по каменным плитам. Она шла к казармам уверенным шагом, чувствуя внутреннюю собранность — то спокойное состояние, когда врач заранее знает: сегодня будет легче.

В голове уже выстроился план. Большинство тяжёлых случаев они взяли под контроль, опасные симптомы отмечены, повязки наложены правильно. Теперь главное — не загнать лекаря окончательно. Его возраст и истощение бросались в глаза, и Сафия понимала: ещё несколько таких дней — и лечить придётся уже его самого.

Она собиралась настоять, чтобы он хотя бы сегодня отдохнул. День. Один-единственный. С этим она справится сама — раны осмотрены, осложнения предсказуемы, ничего экстренного не намечалось. Других обязанностей у неё пока тоже не было: король ясно дал понять, что не желает лечения, и Сафия не собиралась навязываться. Насильно не лечат — она слишком хорошо это знала.

Мысль о Балдуине всё равно возвращалась снова и снова. Было бы правильно начать как можно раньше: даже не лечение — наблюдение, щадящие меры, аккуратный подход. Но он отказался. И, как ни крути, за всей его зрелостью, рассудительностью и почти пугающей ясностью мысли скрывался подросток, вынужденный слишком рано принять взрослую правду о собственной смерти.

«Убедить… — подумала она. — Не давить. Не спорить. Не лечить вопреки. Нужно найти иной путь».

Не как лекарь — как человек. Как собеседник. Возможно, показать не надежду на исцеление, а уважение к его выбору. Или начать с малого: с боли, с усталости, с облегчения отдельных симптомов, не называя это лечением.

Она остановилась на мгновение, глядя на казармы, где уже слышались приглушённые голоса и шаги. Решение не пришло сразу, но Сафия не спешила. У неё было время — и терпение. Иногда путь к выздоровлению начинается вовсе не с лекарств, а с доверия.

С этой мыслью она вошла внутрь, готовая взять на себя заботы дня и посмотреть, как жизнь подскажет следующий шаг.

Пока Сафия занималась ранеными, время словно растворилось. Полдень прошёл незаметно — от одного ложа к другому, от тихих вопросов к внимательному осмотру, от смены повязок к коротким наставлениям. Воины держались сдержанно. Она чувствовала эту осторожность: восточная девушка, иные обычаи, непривычная манера говорить и работать. Но ни насмешек, ни открытого недоверия не было.

Мужчины вообще реже цепляются за странности внешности. Их интересовало простое и понятное: болит — не болит, можно ли встать, вернуться в строй, спать без боли. Лечит — значит, хорошо. Остальное — вторично. И уж точно никто не шептал про ведьм. Здесь, среди казарм, ценили результат.

Сафия работала спокойно и уверенно. Следила за теми, у кого были удары по голове, не позволяла им подниматься раньше времени, настаивала на воде и покое, объясняя, насколько могла, почему это важно. Кое-где встречала упрямство, но чаще — молчаливое согласие. К вечеру стало ясно: день действительно прошёл легче, чем предыдущие. Острых случаев не появилось, состояние большинства стабилизировалось.

Когда солнце уже начало клониться к закату и свет в казармах стал мягче, почти золотым, появился королевский лекарь. Он выглядел иначе, чем утром: взволнованный, собранный, будто внутри у него кипела новость, которую он ещё не успел разложить по полочкам.

— Сафия, — сказал он быстро, подходя ближе, — пора возвращаться в замок.

Она подняла на него взгляд, удивлённая его тоном.

— Что-то случилось?

— После ужина нас ждут, — добавил он, понизив голос. — Король желает видеть нас.

Сафия на мгновение замерла. Внутри что-то тихо, почти незаметно, сжалось — не страх, скорее ожидание. Она кивнула, принимая слова без лишних вопросов.

— Тогда мне нужно привести себя в порядок, — ответила она спокойно.

Лекарь кивнул в ответ, всё ещё явно взбудораженный, и направился к выходу. Сафия же на секунду задержалась, оглядывая казармы: притихшие, наполненные ровным дыханием раненых и ощущением завершённого дня.

Она ещё не знала, с каким настроением и какими словами встретит её король на этот раз. Но чувствовала — этот вечер станет важнее предыдущего разговора.

Когда Сафия переоделась, она намеренно выбрала традиционную восточную одежду — сдержанную, благородную, подчёркивающую её происхождение. В стенах дворца она обычно носила платье, принятое среди придворных лекарей и женщин двора, но сегодня хотела ясно обозначить, кем является. Это было не вызовом — скорее спокойным заявлением о себе.

Выйдя во вторую галерею, она увидела Мартина Монте — королевского лекаря. Он ждал её, сложив руки за спиной. За прошедшие дни, в разговорах между делом, он немного рассказал о себе: об обучении, о долгих годах службы, о том, как тяжело держать ответственность в одиночку. Говорили они чаще всего на латыни — языке науки и медицины, который Сафия знала ещё с прошлой жизни. Именно на нём, как она уже поняла, предпочитал говорить с ней и король.

— Ты готова? — спросил Мартин, когда она подошла.

— Да, — коротко ответила она.

Они направились к приёмной короля. По мере приближения галереи становились оживлённее, но перед залом вновь воцарилась торжественная тишина. Когда двери распахнулись, Сафия сразу отметила обстановку: в приёмном зале находился сам король, рядом — несколько дворян, а чуть поодаль стоял знакомый подросток. Тот самый мальчик, которого они лечили. Он держался прямо, уже без повязок, и выглядел куда увереннее, чем в день их первой встречи.