Рина Райт – Это по любви (страница 47)

Это и есть моя земля под ногами. Не купленная, не подаренная. Заслуженная. И она крепчает с каждым прочитанным договором, с каждым решённым вопросом, с каждым Катиным смехом.

С Никитой мы на связи каждый день. Иногда это пара сообщений: "Как ты? Не устала? Скучаю". Сухо, буднично — как отчёт. Иногда — долгие разговоры по ночам, когда я сижу на полу в своей комнате, прижавшись спиной к кровати, а он в нашей постеле, но кажется будто мы в одной темноте, а не в разных концах города.

Я держу дистанцию. Сознательно, почти болезненно. Это мой щит. Потому что стоит дать слабину — и я снова в том мире, где всё решает он. Его слово, его деньги, его спокойное я “разберусь”. А я сейчас учусь разбираться сама. Мне нельзя снова утонуть в удобстве чужой воли.

Он зовёт встретиться. Не раз.

— Я могу заехать, — говорит он, и в голосе нет требования, только предложение. — На час. Полчаса. Хоть пять минут. Хочу просто увидеть тебя.

Каждый раз я отвечаю одно и то же, глядя в стену:

— Нет, Ник. Мы договорились. Два месяца — значит два месяца.

Он злится. Молча. Я слышу это по тому, как сжимаются паузы, как слова становятся короче и жёстче.

— Ты наказываешь меня? — спрашивает он однажды, и вопрос висит в тишине между нами, тяжёлый и прямой.

— Нет. Я спасаю себя, — выдыхаю я. — И не хочу пока мелькать рядом с тобой. Не как “кто-то при тебе”. Я хочу быть просто собой.

Это правда. После всей той грязи с видео я боюсь лишних взглядов. Боюсь, что кто-то узнает, ткнёт пальцем, скажет: "А, это та самая…" Я не хочу быть сюжетом для сплетен. Хочу быть человеком. Не "девочкой Янковского", а Никой. Просто Никой.

— Твои вещи здесь, — напоминает он, и в голосе звучит что-то упрямое, почти собственническое. — У тебя есть ключи. Ты всегда можешь вернуться.

— Но там сейчас живёшь ты, — возражаю я тихо.

— Потому что здесь до сих пор пахнет тобой, — говорит он, и по голосу слышно: ухмыляется.

— Извращенец.

— Не спорю, — коротко смеётся он, и на секунду между нами проскакивает искра — живая, наша, не из того мира сделок и условий, а из мира наших тихих шуток и общих воспоминаний.

Он часто спрашивает про Катю и студию. Я рассказываю, как мы в три ночи спорим о стойке ресепшн, как Катя закатывает истерику из-за “не того оттенка белого”, как я давлю на подрядчика, который пытается впарить лишние работы. Как мы обсуждаем вентиляцию с серьёзностью, достойной полёта на Марс.

Никита смеётся — по-настоящему, не сдержанно, а открыто.

— Ты молодец, Ника, — говорит он. — Мне нравится, что ты увлечена тем, что тебя радует. Кстати, мама нашла помещение под новый ресторан. Семейный формат. Спросила… не хочешь ли вести у неё юридические вопросы?

Я замираю. Телефон внезапно кажется тяжёлым в руке.

Новый ресторан. Большой проект. Уже не помощь подруге, а настоящее дело. И почему-то от этой мысли внутри что-то расправляется — трепетно, но уверенно.

— У вашей мамы же есть свои юристы, — осторожно говорю я.

— Есть, — отвечает он спокойно. — Но она наслышана от меня. И теперь хочет тебя.

Я не говорю, что в груди у меня в этот момент будто раскрываются крылья. Не говорю, что это звучит как самый настоящий билет во взрослый мир — не как “девушка Никиты”, а как специалист. Как человек, которому доверяют.

— Хорошо, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Да. Я возьмусь.

И на том конце провода слышу его выдох — долгий, тёплый, удовлетворённый.

— Спасибо, — говорит он тихо. — Передам. Мама будет рада.

А я кладу телефон и смотрю в потолок. Впервые за долгое время я чувствую не долг, не обязательство, не цену. Я чувствую перспективу. Свою. И это чувство крепче любой стены, которую я сейчас так старательно выстраиваю между нами.

Студия Кати открывается официально — с шариками, ленточками, цветами и её короткой, но огненной речью в сторис: "Я сделала это, мать вашу!".

Свет выставлен идеально — Катя водит ладонью под софитами, будто ловит солнечных зайчиков, хотя за окном уже вечер.

Я стою рядом, улыбаюсь, и ловлю себя на гордости — острой и тихой. Будто это не только её победа, но и моя маленькая причастность. Не потому что я её “спасла”, а потому что была рядом в самые важные моменты: читала договоры, спорила с арендодателем, требовала прописать каждую запятую в условиях, держала её за руку, когда она, рыдая, твердила, что ничего не получится.

Катя находит меня взглядом в толпе, протискивается ко мне и обнимает так крепко, что у меня хрустят позвонки.

— Без тебя я бы утонула в этих чертовых бумажках, — шепчет она мне на ухо, и её голос срывается от нахлынувших чувств. — Ты моя лучшая инвестиция. Самая надёжная.

— Говоришь, как бухгалтер, — смеюсь я, но внутри что-то сжимается от тепла. Потому что это не про деньги — это про что-то гораздо важнее. Про ценность. Мою — для неё.

С рестораном Светланы Вячеславовны всё тоже движется с пугающей, но восхитительной скоростью. Договоры на аренду, подрядчиков, поставщиков, закупку оборудования, кадровые вопросы… Мои таблицы и списки растут, как снежный ком. Каждый день — новые термины, новые условия, новые потенциальные подводные камни: от пожарной безопасности до сроков поставки дорогущей итальянской плиты. Мы планируем открытие через три месяца — срок почти нереальный, но азартный.

И знаете что? Мне нравится. Эта работа не про абстрактные мечты — она про чёткую, осязаемую реальность. Про ответственность, которая ложится на плечи, но не давит, а заставляет выпрямиться. Я ловлю себя на мысли, что перестала вздрагивать от слова “юрист”. Оно больше не звучит как приговор или скучная обязанность. Оно стало инструментом. Моим. Опора, а не клетка.

После возвращения с открытия студии, я принимаю душ, после отправляю Никите свою фотографию с мероприятия. Он пишет:

"Пиздец, красивая. Могу позвонить?"

"Да"

И тут же входящий звонок, который я сразу принимаю.

— Привет, Никита.

— Привет, красавица. Как все прошло. Очень устала? — спрашивает он, и в голосе не просто вежливый интерес, а настоящее внимание.

— Да, — отвечаю честно, растягиваясь на диване. — Но это хорошая усталость. Та, после которой спится без кошмаров.

Он молчит секунду, а потом произносит так тихо, что я почти не расслышала:

— Я горжусь тобой, Ника.

И каждый раз после этих слов я замолкаю. Потому что его гордость — не та, что раздувает эго. Она другая. Нежная. Бережная. Как будто он наконец-то разглядел во мне не “ту девочку из прошлого”, не “свою девочку по контракту”, а просто человека. Человека, который справляется. Крепко стоит на ногах. И это, чёрт возьми, приятнее любой похвалы.

Срок в два месяца постепенно подходит к концу. Я отмечаю дни в календаре красными крестиками и ловлю себя на странном чувстве — не радости, а тихой, глухой тревоги. Я боюсь не самого конца отсчёта. Я боюсь того, что будет после. Боюсь проверить, сбудутся ли его слова. Действительно ли он решит. Или всё это было красивой сказкой, чтобы удержать меня на расстоянии вытянутой руки, пока это было удобно. Пока я была покорной, занятой и не требовательной.

И вот в один из таких вечеров, когда я сижу на кухне у Кати с ноутбуком на коленях и в сотый раз перечитываю пункт о штрафных санкциях, телефон на столе тихо вибрирует.

На экране всплывает сообщение от неизвестного номера. Короткое, как удар.

"Привет. Это Оля Власова. Нам нужно поговорить".

У меня мгновенно холодеют пальцы.

Глава 55

Я возвращаюсь в съемную квартиру к Нику. Не потому что там мои вещи — хотя и поэтому тоже. А потому что Ольга Власова, похоже, влюбилась.

Не в моего Ника. Смешно, правда? Но теперь, когда у неё появился “тот самый”, она решила сворачивать их… лав-стори. Не знаю, почему мне она решила сказать об этом первой. Назвала это женской солидарностью — я кивнула, как будто поверила. Хотя внутри всё неприятно сжалось, особенно от последней фразы, брошенной мне в лицо будто бы невзначай:

“Ник сейчас злой, как собака. Ему надо… разрядиться”.

И вот лифт медленно ползёт вверх — будто нарочно, издеваясь. Я стою почти неподвижно, но внутри всё уже бежит вперёд: туда, за дверь, в квартиру, где скоро появятся он. Я знаю, что приедет, несмотря на то, что я не сказала ему о том, что тоже буду там.

Пытаюсь дышать ровно. Не выходит. Воздух застревает где-то под рёбрами, будто перед прыжком с высоты.

Неужели это все?

Ловлю в зеркальной стене своё отражение. Щёки горят едва заметным румянцем, губы влажные, взгляд — слишком живой, как будто я еду не домой, а на встречу, от которой зависит всё. И ловлю себя на мысли, что улыбаюсь сама себе, как дурочка. Меня не трясёт от страха — меня трясёт от предвкушения.

Я не наряжалась специально, но выгляжу именно так, как мне нравится сейчас. Чёрное платье в мелкий горох — простое, но женственное. Косуха на плечах — чтобы не мёрзнуть в вечерней Москве. Сапоги — чтобы уверенно ступать, чтобы шаг звучал так, будто я точно знаю, куда иду. И каре — моё новое каре, которое до сих пор кажется мне решением, а не просто стрижкой.

Я смотрю на себя и думаю: да, я изменилась, но не стала другой Возможно стала собраннее. Как будто внутри нарос стержень, который больше не гнётся от чужих настроений. И это ощущение одновременно приятно и опасно: с таким стержнем труднее притворяться, что тебе всё равно.