Рина Райт – Это по любви (страница 48)

Двери лифта открываются.

Ничего не изменилось. Дверь в квартиру та же. Замок тот же. Ключ поворачивается в нём так легко, так податливо, словно ждал моего возвращения.

Внутри — тишина. Не пустая, а густая, тяжёлая, будто воздух застыл в ожидании. Я медленно снимаю сапоги, вешаю косуху на плечики в шкафу и делаю первый шаг по знакомому паркету. Каждый квадрат под ногой отзывается лёгким, едва слышным скрипом — будто дом просыпается, узнавая мои шаги.

Прохожу на кухню — и сразу же ловлю взглядом мелочи, от которых внутри что-то щёлкает, сдвигается с места. Моя кружка. Не спрятана в глубине шкафа, не убрана в дальний угол. Она стоит на своей полке — прямо, уверенно, как будто её только что поставили туда привычной рукой. Как будто её место ждало её. Как будто моё место ждало меня.

В ванной — мои кремы, шампуни, зубная щётка в стакане. Всё на своих местах. В гардеробной — мои вещи аккуратно сложены, не сдвинуты, не отодвинуты. И рядом — его рубашки, футболки, ремни. Их стало больше. Значит, он тут действительно жил. По-настоящему.

От этого простого, такого очевидного вывода у меня подкашиваются не ноги — мысли.

Почти не думая, повинуясь какому-то глубинному импульсу — надеваю его белую рубашку. Она пахнет им. Не навязчиво, а настойчиво. Чисто, чуть горьковато, очень дорого. Этот запах — не про парфюм. Он про привычку. Про власть над пространством. Про уверенность, которая въелась в ткань. Рубашка велика мне, болтается на плечах, и это почему-то заводит ещё сильнее. Будто я влезла на его территорию, и сама ткань напоминает мне об этом — о том, кто здесь хозяин, и о том, кто сейчас пытается казаться смелой на этой чужой земле.

Я закатываю рукава. Оголённые запястья внезапно кажутся уязвимыми, беззащитными — будто по ним можно прочитать все мои спрятанные мысли и желания.

Мне нужно занять руки. Занять голову. Иначе я сойду с ума от этого ожидания, от этой тишины, которая вот-вот взорвётся.

Возвращаюсь на кухню, сканирую продукты в холодильнике и сразу принимаю решение занять руки готовкой. Начинаю резать салат из зелени с креветками. Нож стучит по доске слишком громко, слишком резко в этой тишине — я замираю на полсекунды, прислушиваюсь. Не к звукам с улицы. К тишине за дверью. К тому моменту, когда она перестанет быть тишиной. Сердце колотится так, будто меня уже поймали на месте преступления, на горячем.

Я пробую соус — и понимаю, что почти не чувствую вкус. Соль, лимон, чеснок — всё это просто сигналы, которые не доходят до мозга. Всё моё внимание внутри — не на еде. Оно на времени. На звуках. На том неизбежном мгновении, когда ключ снова повернётся в замке. И эта квартира, эта тишина, это моё временное убежище — перестанут быть моими.

Я хочу увидеть его.

Ставлю сковороду на варочную панель.

Я увлекаюсь настолько, что не слышу, как щёлкает замок. Не слышу шагов — только шипение масла на сковороде и собственное дыхание, которое я нарочно сделала ровным, почти упрямым. Я даже не сразу понимаю, что на кухне стало иначе.

Но я чувствую его раньше, чем осознаю.

Тёплая волна за спиной — знакомое давление воздуха, будто пространство внезапно сжалось, стало плотнее, теснее. Как перед грозой, только вместо грома — он. А потом руки. Крепкие, уверенные. Обнимают вокруг талии и притягивают так резко и бережно одновременно, что я едва не роняю деревянную лопатку прямо в шипящее масло с креветками. Все мышцы в животе инстинктивно сжимаются.

Губы касаются моей шеи — коротко, горячо, как проверка: я настоящая или ему только мерещусь. Его дыхание обжигает кожу.

— Это не мираж? — хрипло выдыхает он прямо мне в кожу.

Я смеюсь — тихо, сбивчиво. В этом смехе больше облегчения, чем веселья, и он дрожит вместе со мной.

Быстро сдвигаю сковороду в сторону.

— Нет, — говорю я и поворачиваю голову, чтобы увидеть его.

Он стоит за моей спиной: небритый, в тёмной рубашке, словно не успел скинуть с себя оболочку того дня, в котором до сих пор держался на одном упрямстве. Его глаза потемневшие, с усталыми тенями под ними — такие бывают у человека, который держался из последних сил и наконец позволил себе отпустить. В них нет ни привычной холодной уверенности, ни насмешки. Только усталость. И ещё что-то — огромное, почти пугающее. Ожидание. Надежда.

Он разворачивает меня к себе так быстро, что я успеваю только вдохнуть его запах — тёплый, живой, чуть горьковатый, мужской. Его ладони скользят по моим плечам, по рукавам рубашки, быстро перемещаются под ткань, поглаживая бедра, талию, будто он заново изучает меня на ощупь, убеждается, что я действительно здесь. Что это не сон, не ошибка, не очередной обман памяти.

Потом его рот накрывает мой — жадно, глубоко, без осторожных вопросов, без подготовки. Поцелуй, от которого у меня на мгновение темнеет в глазах, а колени теряют силу. Я инстинктивно цепляюсь пальцами за его плечи, за твёрдую ткань рубашки под ними, чтобы не потерять опору. Отвечаю так же жадно — и внутри всё на секунду становится правильно. Так безумно правильно, что от этого страшно: как будто весь хаос, все слёзы, весь страх последних месяцев были только для того, чтобы снова оказаться здесь. На этой кухне. В его руках. Среди простых звуков и запахов, которые вдруг значат больше любых громких слов и договоров.

Ник отрывается от моих губ, смотрит мне в лицо так, будто боится: я исчезну, если он моргнёт. Его дыхание неровное, сбитое, и я чувствую его на своих губах. Он держит меня крепче — не больно, но так, как держат самую хрупкую и самую важную вещь, которую едва не потеряли навсегда.

— Ты… вернулась, — произносит он глухо, и в этом звуке — целая вселенная невысказанного: и неверие, и надежда, и та мучительная пустота, которую он, видимо, носил в себе все эти недели.

— Чуть раньше срока. Если ты не против, — смотрю на него прямо, не отводя глаз, пытаясь прочесть в его тёмном, почти непроницаемом взгляде хоть что-то. Любое “но”, любую оговорку.

— Конечно не против, Ника, — он выдыхает эти слова быстро, будто боясь, что я передумаю. Его руки на моих бедрах сжимаются чуть сильнее, как бы приковывая меня к месту, к этому моменту. — Ты же знаешь, я ждал. Каждый день.

Мне нужно сказать это. Сейчас. Пока есть смелость, пока этот хрупкий мост между нами не рухнул под тяжестью недомолвок.

— Мне… мне вчера позвонила Оля, — начинаю я, и голос звучит неуверенно. Я замолкаю, не зная, как облечь это в слова. Как объяснить тот холодный укол ревности, стыда и неловкости, который я почувствовала, услышав её голос.

Никита кивает, один раз, коротко. Он понимает без лишних объяснений. Видит это на моём лице.

— Да. Мы с Олей всё, — говорит он твёрдо, без намёка на сожаление. — Никаких официальных заявлений не будет. Но всё… улеглось. Как и должно было.

От этих слов внутри что-то отпускает. Это важно. Это чертовски важно.

И только сейчас, когда напряжение спадает, я понимаю с новой силой, как ясно, до физической боли, скучала по его голосу вживую. Не по сжатым, плоским звукам из динамика телефона, где каждое слово было на расстоянии. А по настоящему. С тем тёплым, низким тембром, с этой лёгкой хрипотцой по утрам, с той глубиной, что проникала под кожу и резонировала где-то в самой грудной клетке. С тем, как он выдыхает на согласных, когда говорит что-то по-настоящему важное, будто слова даются ему с трудом.

Он смотрит на меня так пристально, будто видит впервые. Его взгляд скользит по моему лицу, останавливается на глазах, на новом каре.

— Ты изменилась, — констатирует он тихо, и в его голосе нет осуждения. Есть наблюдение. И что-то ещё… восхищение?

Я улыбаюсь, стараясь сделать это лёгким, хотя внутри всё трепещет.

— Я лишь подстригла волосы.

— Тебе идёт. Очень, — он сглатывает, и его кадык резко дёргается. — Ты… ты такая красивая.

На секунду его челюсть напрягается, дрожит — едва заметное, почти неконтролируемое движение. Я вижу это.

— Я люблю тебя, Ника, — говорит то, чего я ждала не один месяц.

Время останавливается. Не красиво и поэтично, как в кино. А резко, оглушительно, как обвал. Воздух будто выкачивают из пространства, и я не могу вдохнуть. Внутри что-то обрывается — та последняя, тончайшая нить недоверия, страха, защиты — и тут же встаёт на своё, единственно верное место. Так больно и так невыносимо облегчённо, что в глазах темнеет, а в горле встаёт горячий, плотный ком. Хочется разрыдаться, выкричать, выдохнуть всё это напряжение. Но я просто закрываю глаза. Сильно. Пока в висках не застучат собственные сосуды.

Я прижимаюсь лбом к его груди, к твёрдой, тёплой плоскости под тонкой тканью рубашки. Закрываю глаза ещё крепче и слушаю. Слушаю, как под этой тканью бьётся сердце — не ровно, не с холодной расчётливостью, а живо. Беспорядочно, сильно, на грани паники, в унисон с моим собственным бешеным ритмом.

И тогда я нахожу в себе силы шепнуть. Так тихо, что это скорее движение губ, чем звук. Шепчу так, чтобы слышал только он. Только кожа на его шее, только это маленькое пространство между нами, которое наконец-то, наконец-то перестало быть пустым и враждебным.

— Я тоже тебя люблю, Никита.

Эпилог

Последняя серебристая серьга выскальзывает из нервных пальцев и падает на туалетный столик с тихим звоном. Я ловлю своё отражение в зеркале — глаза чуть блестят от спешки, губы уже подведены, а где-то глубоко внутри, под рёбрами, тихо и настойчиво стучит что-то тёплое и тревожное. Нет, не тревожное. Живое. Я опаздываю. Никита, наверное, уже ждёт внизу, поглядывая на часы.