Рина Райт – Это по любви (страница 32)

— А куда хочешь?

— Не знаю. Я была только на нашем юге.

— Подумай. Не обязательно сейчас, — говорю мягко. — Потом скажи — и полетим туда, куда захочешь.

Ветер шевелит край пледа, внизу ровно урчит двигатель, вода уходит из-под борта тонкими пластами. Я ловлю себя на том, что считаю её вдохи — не специально, просто потому что от них выравнивается мой внутренний шум.

— Хорошо. Только… — ощутимо мнётся, — я хотела съездить к маме на пару дней.

— Без проблем. Деньги на билеты переведу.

Я почти слышу, как в ней что-то собирается в тугой узел. Тело напрягается, она сглатывает, подбирая слова. Знакомо: у меня в этот момент срабатывает рефлекс «закрыть вопрос». И я сознательно держу паузу. Пускай скажет сама.

— Ник, к слову о деньгах. Давай прекращать это, — говорит тихо, но твёрдо.

— Разве я не могу купить тебе билеты? — спрашиваю спокойно.

Хочу понять её границу, а не продавить.

— Можешь, — выдыхает. — Ты… всю меня купил. И твоя бывшая невеста очень чётко дала понять, что для тебя я такая же, как все.

Внутри глухо стукает раздражение — не на неё. На чужие интерпретации, на старые роли, с которых меня привычно пытаются считать. И рядом — совершенно другая эмоция: защитная. Желание укрыть от дешёвых ярлыков, как пледом от ветра.

— Что она тебе сказала? — уточняю ровно.

— Это неважно, — отводит взгляд в темноту, поджимает губы.

Я вижу, как она уже жалеет, что вообще начала эту тему. Но делать вид, что не услышал обиду в её голосе, не собираюсь. Оля задела — прицельно, как умеет — и мне важно понимать, куда попала.

Ветер шевелит прядь у неё у виска; она машинально прячет её за ухо и снова смотрит в сторону берега. Я даю секунду тишины — чтобы не прижать в угол — и всё же возвращаю разговор туда, где ему место.

— Что она тебе сказала? — повторяю, не повышая тона. Я не хочу давить, но и отступать не буду. — Скажи мне.

Глава 39

Наши взгляды сцепляются, как крючки. Секунду держим, никто не моргает. Покровская первой разрывает контакт — резко уводит глаза к воде и почти выплёвывает:

— Твоя бывшая сказала, что я — эскортница, — выдыхает, а затем, в пустоту, жёстко: — И, чёрт возьми, она права!

Внутри что-то коротко хрустит — раздражение на чужие ярлыки и желание накрыть её от этой мерзости, как пледом от ветра.

— Ника, — я произношу её имя — специально, чтобы вернуть взгляд на себя, а не на её страхи: — Власова умная и острая на язык. Это её игра — бить точечно и красиво. Но то, что она сказала, — не про тебя. Не бери её слова на свой счёт.

— Но она права, Никита, — режет взглядом. — Между нами до сих пор есть недосказанность.

Я это прекрасно знаю. И да, я оттягивал разговор. Казалось, нам хорошо — эмоции чистые, быт не лезет, всё просто. И вот теперь этот хвост догнал нас посреди воды.

— Скажи честно: тебе со мной плохо? — не увожу глаз.

— Нет, — отвечает сразу. Без пауз — и я верю.

— Тогда подумай, — продолжаю ровно, — если бы я считал, что у нас всё несерьёзно, я бы знакомил тебя с родителями?

Она глотает, медлит долю секунды, но отвечает:

— Наверное, нет.

— Вот, — фиксирую. — И ещё: как думаешь, почему я сплю в твоей постели каждую ночь?

— Чтобы… мог трахать меня в любой момент? — пытается разрядить шуткой, слышу под этой улыбкой сомнение.

Хмыкаю, не отводя взгляда:

— И да, и нет. Да — потому что хочу тебя всегда. И нет — потому что мне реально невозможно спать без тебя. Мне кайфово с тобой. Разве это не понятно?

Она моргает чаще, чем обычно; вижу, как внутри у неё перетасовываются мои слова — по лицу это считывается легко. Скулы расслабляются, но по губам ещё ходит тень «а вдруг».

— Но…

— Без «но», Ника, — отрезаю мягко, без нажима. — У меня есть деньги. Я привык закрывать вопросы тех, кто «мои». И хочу тратить на хотелки и потребности своей женщины. Это не про «купил». Это про «могу и хочу». Разве это плохо?

— Женщины? — вскидывает бровь. — Уже не «девочки»?

— Моя девочка, моя женщина, — не ухожу в лирику. — Называй как хочешь. Суть не меняется: ты — моя. И точка.

Она хмыкает — не сдаётся, проверяет прочность каната между нами:

— А ты — мой?

— Даже не сомневайся, — говорю спокойно.

Ветер уже прохладнее, чем десять минут назад. Довожу плед выше, накрываю ей плечи, пальцы задерживаются у ключиц. Она не спорит — наоборот, слегка прижимается, как будто опирается.

— Спасибо, — шепчет.

Её тихая благодарность разоружает меня сильнее любых громких признаний.

Я смотрю на берег — огни, золотые дорожки по воде — и думаю простую вещь: да, я действительно привык решать деньгами. Это мой язык заботы: быстрый, эффективный, проверенный годами и отцовскими лекциями. Но рядом с ней он звучит не всегда к месту.

Она снова смотрит на меня — в этот раз прямо, без привычной защиты в глазах.

— Я не хочу быть вещью, Ник, — тихо. — Ни для кого.

— Ты и не вещь, — отвечаю тем же тоном. — Ни для меня, ни для кого.

На лбу у неё проступает маленькая складка — знакомый маркер: мысли пошли по спирали.

— Ника, у тебя остались вопросы? — спрашиваю. — Я хочу сегодня закрыть всё, что можно закрыть.

— Просто не понимаю, — уводит взгляд на воду, — когда изменились правила игры.

— Наверное, — не тороплюсь с ответом, — в тот момент, когда ты не сбежала, пока я был в другом городе. Когда мы созванивались каждый вечер. Когда ты присылала фото, а я пару раз едва не купил билет в Москву среди ночи. Когда я увидел в твоих глазах взаимность, — перечисляю спокойно то, что уже давно держу в голове как факты.

Она прикрывает глаза на секунду — длинные тени от ресниц ложатся на щёки. Когда открывает — я тону в этой голубизне, и всё остальное правда отступает.

— Я ведь не ошибся? — спрашиваю прямо. — У нас взаимно? Мне не показалось?

В груди глухо толкается сердце. Неприятно — как в боксе, когда ждёшь гонга и секунды тянутся, разрывая уши тишиной. И — ловлю странную мысль: когда со мной такое было в последний раз? Не вспомню.

— Нет, — качает головой и не уводит взгляд.

Внутренний шум гаснет будто по щелчку. Под рёбрами распрямляется тугая пружина, воздух становится глубже. Касаюсь костяшками её виска, убираю прядь, липнущую к щеке, просто смотрю в эти глаза, которые успокаивают лучше любых слов.

Она едва заметно улыбается — и этого достаточно, чтобы всё внутри «щёлкнуло» в правильное место.

Сокращаю расстояние и мягко касаюсь её рта. Бережно обхватываю нижнюю губу, проводя по ней языком, чувствую, как она откликается, приоткрываясь. Мы соприкасаемся, поцелуй углубляется сам собой, притягиваю её ближе, насколько позволяет плед и ветер. Вкус вина, её дыхание, тепло — мне всё мало. Каждый раз хочется ещё и глубже, и дольше. Был бы это не час на воде — утащил бы её в каюту и забрал бы полностью. В другой раз, — обещаю себе и успокаиваюсь этим.

Судно разворачивается. На воде тихо — так же тихо становится внутри. Когда Покровская рядом, внутренний шум гаснет: отец уже не так громко стучит ожиданиями, Оля перестаёт блестеть краской прошлого, мой собственный контроль не перекрывает кислород. Я не романтизирую — фиксирую факт. Это редкая, дорогая тишина, которой я не собираюсь размениваться.

Спустя минут десять «Амелия» пришвартовывается и мы пускаемся по трапу на настил. Дерево пружинит под ногами. На террасе шумит по-вечернему: кто-то раскраснелся и смеётся громче обычного, кто-то уже встал и переместился ближе к парапету, официанты меняют тарелки быстрее. Я отмечаю в поле зрения мать — разговаривает с владельцем соседнего судна, отец у парапета с Власовым и двумя партнёрами. Маршрут внутри уже сложен: подойти к родителям, поблагодарить, и уехать. На сегодня достаточно.

— Попрощаемся и сразу поедем, — говорю к Нике.

— Хорошо, — кивает.

Подходим, я коротко благодарю родителей, обещаю заехать на неделе на ужин («во вторник или среду, мам»), уже делаю шаг назад, когда появляется Оля.

— Ник, — голос лёгкий, игривый, судя по блеску глаз, не одним бокалом она ограничилась, — ты же в центр? Подбросишь меня? Дедуля задержится, а я… сегодня без машины.