Рина Райт – Это по любви (страница 34)
«ГОЛАЯ ПОДРУЖКА СЫНА ГЕН.ДИРЕКТОРА — ЯНКОВСКОГО. СМОТРЕТЬ ВСЕМ!»
На долю секунды мир сужается до этой строки. Пальцы почти автоматически тянутся к мыши — останавливаю себя на полпути. Дышу. Раз. Два. Слева в колонке — скрепка вложения, ниже — обрывок тела письма. Этого достаточно, чтобы понять содержание — и не открыть. В правой панели быстро пролистываю адресатов. Письмо ушло на общий ящик и в копии — на полтора десятка внешних адресов, среди них — несколько наших крупнейших клиентов. Отправитель — левый адрес с подложенной «официальной» подписью. Это не «случайный спам». Это целенаправленный вброс.
Тёплая полоска злости поднимается от солнечного сплетения к горлу — и тут же я гашу её, переключаясь в режим чистки. Левой рукой отправляю письмо в карантин на уровне клиента, правой уже тянусь к телефону — сперва сисадминам.
— Игнат, — начинаю ровно, — в общих ящиках рассылка с вложением. Первое: немедленно роутить в карантин всё по этой теме и с таким же вложением. Второе: удалить из всех ящиков сотрудников, кто успел получить, с сервера — тоже, подчистить индексы. Третье: заблокировать повторные попытки по сигнатурам и схожим темам. Через пять минут — у меня с логами и заголовками.
— Принял, — коротко отвечает, щёлкает чем-то на фоне и отключается.
Я понимаю, что «больших» клиентов рассылка тоже зацепила. Это не просто некрасиво — это уже репутационные риски, звонки, лишние объяснения. В висках стучит не кровь, а секундомер: кто успел открыть, кто переслал дальше, сколько у нас минут на перехват.
В общий чат бросаю стоп-сигнал: «Не открывать рассылку с темой “…”. Удалить. Это вредоносная рассылка. Вопрос решаем».
Секунда — и всплывает уведомление «re: FW: …» от одного невнимательного отдела. Цепочка пошла. Чётко ощущаю, как внутри всё становится ледяно-ясным: сейчас важны только скорость и точность, никакой эмоции. Ника — мысль о ней прожигает, как раскалённая игла, — потом. Сначала накрыть пожар, чтобы ни одна искра не долетела дальше.
Пишу PR короткий «скелет» письма для клиентов:
«Уважаемые партнёры, сегодня утром в результате внешней атаки на корпоративную почту вы могли получить несанкционированную рассылку с некорректным содержанием. Мы принесли извинения и уже локализуем инцидент…» — и пересылаю маркетингу с пометкой «срочно — разослать персонально, без рассылочных списков».
Только тянусь к телефону, чтобы набрать СБ, как дверь в кабинет распахивается без стука. Так ко мне захаживает в этой компании только один человек. Мой отец.
— Что это? — он даже не повышает голос, но в этом «это» слышится целый реестр: «всё, что ты сделал неправильно за последние двадцать шесть лет».
— Решаю, — отвечаю спокойно, на автомате раскладывая по полочкам. — ИТ уже на удалении, СБ поднимаю через минуту. Блокировка, чистка, фиксация. Клиентам — объяснения и извинения.
Он смотрит секунду, две. Лоб сдвинут, складка между бровями глубже, чем обычно — ему не нравится атака через корпоративную дверь в личную жизнь.
Держу его взгляд. Наконец кивает — один раз, жёстко. Уже разворачивается к двери, но на пороге оборачивается:
— Это удар по нам, — произносит сухо. — И по тебе, в первую очередь.
— Я знаю, — отвечаю. — Всё решу.
Отец качает головой и выходит из кабинета. Дверь прикрывается, и воздух в комнате на миг становится гуще, плотнее, как перед грозой.
В горле дёргается жилка злости — чистой, горячей — на того, кто решил пролезть таким образом в мою личную жизнь и превратить мою женщину в грязный инструмент. Мысль прожигает, как раскалённая игла: чужие руки потянулись не только к моему имени, но и к её телу — в теме письма, в вложении, в чужих взглядах. Пытаюсь выключить эмоции и мыслить рационально. Мне нужна холодная голова.
Кладу ладонь на стол, чувствую под пальцами шершавость дерева, выравниваю дыхание — вдох на четыре, выдох на шесть. Пульс постепенно уходит из горла в запястья.
В этот момент всплывает «входящий»: Игнат. Короткая сводка с логами, заголовками, IP из пула дешёвых VPN, письмо прокинуто через два ретранслятора, спуф подписи. Найти концы возможно. Окей.
Пишу Игнату подключить СБ.
Параллельно звонит аккаунт ключевого клиента:
— Добрый день, Никита Александрович. Тут… слив на ваше имя пришёл. Звоню предупредить.
— Спасибо, Дмитрий Анатольевич, — отвечаю ровно, не давая хрипоте злости прорезаться. — Уже в курсе. Это внешняя атака. Вопрос решаем. Простите, что вы это увидели. Если кто-то успел открыть — удалите, контент мы уничтожаем на стороне.
— Понял. Своим админам тоже поставлю блокировку. Если надо — официальное письмо, пересылайте.
— Благодарю за содействие и понимание, — кладу трубку и откидываюсь на спинку кресла.
В висках начинает болезненно пульсировать. Большим и указательным пальцем тру переносицу, на пару секунд прикрываю глаза.
Но если быть честным с самим собой — это полный пиздец.
Глава 42
Сегодня у мамы день рождения. И я впервые после переезда приехала поздравить её именно в сам день, а не «по выходным, когда получится». От этого факта внутри как-то по-детски радостно: будто я снова школьница, которая успела на торт с горящими свечами.
Я предлагала не заморачиваться готовкой и сходить в ресторан, но мама была непреклонна: «Хочу сама». И я её даже в чём-то понимаю — ей важно не просто собрать близких, а поставить на стол своё, домашнее и, кажется, чуть-чуть блеснуть кулинарными умениями перед её новым мужчиной. С ним я ещё не знакома — только наслышана и видела их совместные фото. Внешне приятный, собранный. Для своих пятидесяти он выглядит отлично. Он — новый директор в школе, где мама работает педагогом. Его зовут Пётр Вячеславович, в разводе, есть взрослый сын. И вот сегодня он придёт к нам домой поздравить маму — вместе с этим самым сыном.
Моя мама много лет была одна: отец ушёл к другой женщине, когда мне было три. Уехал в Литву, и больше мы о нём ничего не слышали. Потом у мамы были попытки начать новые отношения, но всё как-то не складывалось. С Петром они знакомы около двух лет, а встречаться стали около полугода назад. Мама говорит, что он тот самый.
Когда смотрю на её лицо, когда она произносит «Пётр Вячеславович» (и эта официозная форма вдруг звучит почти нежно), понимаю, что очень за неё рада.
Лето в этом году стоит действительно тёплое. Я хожу по кухне в светлой хлопковой рубашке и льняной юбке, мама — пока ещё в домашнем лёгком платье. Она сегодня особенно красивая: кожа светится, глаза улыбаются. И я ловлю себя на том, что любуюсь ею как будто со стороны. Маме сорок пять — и она выглядит очень молодо, свежо, как после отпуска. Радуюсь, что у меня её гены, — пусть это звучит смешно, но от этой мысли радуюсь как девчеока.
На нашей кухне пахнет огуречной свежестью, зеленью и запечёнными овощами. Мы заранее решили сделать более «летний» стол: большой греческий салат с оливками и брынзой, курицу с овощами, две тарелки нарезки из помидоров, огурцов, редиски и сладкого перца, хрустящий багет. По просьбе Петра — окрошка на квасе: в огромной керамической миске уже остужается, а я себе отдельно смешиваю окрошку на воде с лимоном — мне, если честно, так нравится больше. В графине — домашний морс со льдом и дольками лимона.
Я стою по локоть в воде, мою виноград и помидоры черри, раскладываю их в фарфоровую миску, вытираю стол от капель, помогаю сервировать: лёгкая льняная скатерть, простые белые тарелки, мамины любимые тонкие бокалы, хлопковые салфетки — не «веером», а свободно, как она любит: «так живее», — улыбается мама, и в этом «живее» столько той лёгкости, которой ей долго не хватало. В середину ставлю вазу с астрами — в этом свете они почти светятся.
Ещё с утра я вручила свой подарок маме. Это небольшая капсула: стильный брючный костюм графитового цвета, платье-футляр тёмно-синего оттенка с аккуратным вырезом и шёлковая молочная рубашка. Когда мама примеряла и кружилась перед зеркалом, я легко могла представить, как она наденет костюм на педсовет, а платье — в театр. И на сердце от этого становится теплее.
— Как ты? — мама мельком заглядывает мне в лицо, пока достаёт из холодильника холодный квас. — Устала с дороги?
Потому что я спала только в поезде, а сразу после у нас начались приготовления.
— Немного, — улыбаюсь. — Но это приятная усталость.
Она кивает, и на секунду мне кажется, что видит больше, чем я говорю. Может, и так. Мамы умеют.
Мы сервируем стол в гостиной. Я уравновешиваю вилки и ножи по обе стороны тарелок, двигаю соль-перец ближе к центру, поправляю угол скатерти. Распределяю блюда по столу: греческий салат в большой прозрачной миске, курица с румяной корочкой на подставке, две яркие овощные тарелки, багет в полотняной корзинке, окрошка — на квасе и моё отдельное блюдо — на воде с лимоном.
Когда всё готово, мы с мамой переодеваемся. Я — в чистую светлую рубашку и лёгкие босоножки, мама — в своё летнее платье с запахом; с распущенными волосами она вдруг молодеет ещё лет на пять. Мне хочется сфотографировать этот момент — не для соцсетей, для памяти.
Звонок в дверь звенит неожиданно громко. Мама поправляет прядь у виска, бросает на меня быстрый взгляд — я киваю «всё хорошо». Иду к зеркалу в коридоре — банально, но нужно увидеть себя ещё раз: волосы на месте, на губах — бальзам, в глазах — спокойствие.