Рина Райт – Это по любви (страница 31)
— Схожу в уборную.
И за столом мы с Олей остаёмся вдвоём.
Глава 37
Блондинка делает крошечный глоток, ставит бокал точно на подставку и какое-то время просто смотрит — спокойно, как через стекло. Хмыкает и откидывается на спинку стула, перекидывая ногу на ногу.
— Ты из агентства или одиночка? — спрашивает так ровно, будто интересуется погодой.
Я моргаю.
— Не поняла, — отвечаю спокойно, хотя пульс ускоряется. — Ты сейчас о чём?
— Только не говори, что ты не эскортница, — произносит она мягко, почти шёпотом, словно посвящает в секрет. — Всё равно не поверю. Ник слишком любит… покупать любовь девочек.
Воздух в груди становится вязким. Я не отвожу взгляда, ставлю бокал на стол, чтобы ножка не дрожала в пальцах.
— Судишь по себе? — выходит чуть острее, чем я планировала.
Уголок её губ поднимается, улыбка стальная.
— Я не продаюсь, — холодно и чётко. — Я — выбираю.
— Как и все, — пожимаю плечами, удерживая ровный тон. — Вопрос — что именно и какой ценой. И за что ты сейчас пытаешься меня унизить? — делаю паузу, чтобы не сорваться. — За то, что Ник рядом со мной? Или за то, что тебе неприятно, что он — не рядом с тобой?
В её глазах на миг вспыхивает неприязнь — резкая, как вспышка камеры. Пальцы чуть сильнее сжимают ножку бокала, но улыбка не сползает.
— Ты дерзкая, — констатирует она, чуть наклонив голову набок и еще более внимательно рассматривая меня. — Но мне это не надо. Мне вообще не нужно ничего доказывать. У нас с Никитой… — делает короткую паузу, глоток, ресницы опускаются и поднимаются — ровно там, где должна стоять драматическая точка, — любовь.
— Была, — не выдерживаю. Слово выходит ровно, но внутри щёлкает предательская искра.
Она улыбается так, как улыбаются люди, привыкшие играть в долгую.
— Ты ничего не знаешь о наших отношениях, — произносит обманчиво мягко, и от этой мягкости становится холоднее, чем от речного ветра. — Мы были помолвлены. Свадьба должна была быть в мае.
— Какая жалость, — отвечаю спокойно. Понимаю, что именно спокойствие — мой единственный шанс остаться собой. — На календаре — июнь. А Ник каждую ночь спит со мной.
Её улыбка натягивается, как ткань на раме. Глаза прищуриваются, она медленно делает глоток красного вина, будто запивает слова.
— Можешь утешать себя, — произносит снисходительно, — но ваша история будет такой же короткой, как и все остальные.
Мне совсем не хочется доказывать ей обратное. Да и надо ли. Я обхватываю бокал, чтобы занять руки хоть чем-то, и говорю:
— Возможно. Я правда не знаю, сколько мы будем вместе. Может, долго. Может — нет. — Смотрю прямо, не отвожу взгляд в сторону. — Но это — наша история. И решать это нам. Не тебе.
Она приподнимает бровь — едва заметно. Похоже, в таком ответе было меньше удовольствия, чем она ожидала.
— Ты наивна, — отмечает она без нажима. — Если веришь, что он изменился. Такие, как Янковский, не меняются. — Пауза, ровно на один удар сердца. — Теперь я это поняла. Мы идеально подходим друг другу. Я поздно это поняла, но я сделаю всё, чтобы наша история продолжилась. — Она допивает остаток вина, ставит бокал точно в центр подставки и добавляет с вежливой улыбкой: — Без обид, подруга.
Подруга? Смешно.
Возвращается мама Ника, и Оля в одно движение надевает маску дружелюбия — улыбка теплеет, голос становится бархатным:
— Светлана, на следующей неделе прилетает мама из Мармариса. Может, соберёмся, как раньше? Посидим в ресторане, поболтаем.
Одним этим «Светлана» она демонстрирует многое. Что может называть её по имени, что у них есть общая история, привычки, уютные воспоминания о проведенном времени. Куда уж мне — я вижу маму Ника всего во второй раз в жизни и всё ещё подбираю правильную интонацию.
— Я бы рада, Оленька, — мягко отвечает Светлана Вячеславовна, — но на следующей неделе никак.
Она чуть поворачивается ко мне, и в её голосе появляется та особая нота, которой взрослые заранее снимают напряжение:
— В единственный свободный вечер я планировала провести время с сыном и Никой.
Что? Я не успеваю спрятать удивление — поднимаю глаза на маму Ника, растерянно ищу подтверждение.
— Всё ведь в силе, Ника, — уточняет она так, будто мы обсуждали это час назад. — Или Никита не успел посвятить тебя в наши планы?
Я открываю рот, чтобы ответить, но не успеваю. К столику возвращается Янковский — чуть растрёпанный ветром, с телефоном в руке, который он уже убирает в карман. На переносице — солнцезащитные очки, на губах — лукавая улыбка. Наклоняется ко мне и почти незаметно вдыхает мои волосы. Движение, в котором столько «своего», что у меня из груди сходит остаточная дрожь.
— Дамы, — обращается сразу ко всем, — прошу извинить, но я украду Нику.
— Вы на прогулку? — уточняет Светлана Вячеславовна.
— Да, мам, — он улыбается ей в ответ. — Васильев готов к отплытию. Хочешь с нами?
— В другой раз, сын, — мягко отказывается. — Насладитесь прогулкой.
Ник поворачивается ко мне, предлагает руку. Я поднимаюсь — и на долю секунды вижу, как Оля поджимает свои пухлые губы, переводя взгляд на наши переплетённые пальцы.
Мы встречаемся глазами. У неё — колючий, колкий, как тонкая игла. У меня — ровный, я надеюсь. Бывшая Ника хмыкает, опускает ресницы — и ничего не говорит. Хотя по лицу видно, сказать ей есть что. И почему-то я уверена, что она ещё вставит свои пять копеек в наши с Никитой отношения. Эта уверенность ледяной бусиной скатывается вниз по позвоночнику.
Глава 38
Я люблю наблюдать. Не из-за контрол-фриковских тараканов (они, честно, у меня тоже водятся), а потому что по мелочам видна суть. За один вечер Ника дала мне больше ответов, чем любой допрос с пристрастием. Как держит плечи, когда на неё смотрят прицельно. Как улыбается — не в угоду, а потому что так решила. Как делает вдох перед фразой, когда нужно сказать честно, а не правильно. Как выбирает паузу вместо суеты.
И ещё — как разговаривала с Олей. Я узнал это по расслабленной линии спины, по тому, что не зажимала горло ладонью и не пряталась за бокалом: выдержала. Для первого погружения — идеально. И мне, не буду врать, было за неё… спокойно. Это редкое чувство.
Олю я знаю слишком давно, чтобы обманываться. В самом начале у нас было неплохо: честная, открытая химия, два взрослых человека без иллюзий. С ней было удобно — и для светских форматов, и для динамики. Она красивая, умная, умеет удерживать внимание и любит быть в эпицентре. Мы сошлись на скорости и на упрямстве. А потом вмешался отец — не прямой командой, а привычной матрицей разговоров по-мужски: время пришло, семья — это решение, Власовы — надёжно.
Я сделал Оле предложение. Несмотря на то, что параллельно у нас были связи на стороне. Нас обоих это устраивало.
Помолвка растянулась больше чем на два года: праздники, яхт-клубы, общие поездки, улыбки на камеру, проекты под «мы».
По итогу свадьба так и не случилась, и это, как ни странно, лучшее из решений.
Мы с Олей слишком похожи там, где полезно различаться, и слишком разные там, где нужно быть одной командой. Она умеет быть мягкой для публики и жёсткой за кулисами — не упрёк, констатация. И да, если захочет, может быть ещё той сукой — с идеально отточенной улыбкой и точным попаданием в слабые места собеседника. Я это видел, иногда — на себе.
С Власовой мы расстались нормально, без спектаклей. Просто оба признали: ей нужен мужчина, с кем можно играть в одну игру, мне — человек, с кем не надо играть вовсе. Это часть прошлого, которую я уважаю и не прячу. Но возвращаться туда не собираюсь.
С Никой у меня все иначе. Она вообще какая-то другая. Я не рассматриваю ее через призму «удобно/неудобно». Я просо принимаю тот факт, что с ней иначе. И как от этого у меня, при всех моих матрицах и рефлексах, становится тише в голове. Это дорогая вещь — тишина вместо внутреннего шума. И я не собираюсь это терять.
На «Амелии» тоже тихо. Васильев вывел нас на середину фарватера и приглушил ход.
Покровская сидит на носу, плед на коленях, ветер приподнимает прядь у виска. Солнце рисует на воде золотые дорожки, борт шуршит так ровно, что это успокаивает лучше слов. Она смотрит вдаль так, будто там правда есть что-то важное, кроме лёгких речных волн.
— Не холодно? — подхожу сзади, сажусь за её спиной, подсовываю ладонь под плед, прижимаю к себе.
Утыкаюсь носом в волосы — тёплая чистая кожа, тонкая мята, её духи. Меня, честно, ведёт. Голова от неё кругом.
— Сейчас уже нет, — откидывает голову мне на плечо. — Ты как печка.
Усмехаюсь. Это простое слово выключает в голове лишние конструкции. Мы смотрим вперёд какое-то время — молча.
Мне нравится молчать рядом с ней: дорогой комфорт — отсутствие необходимости заполнять паузы.
— Здесь красиво. И спокойно, — кивает она в сторону берега.
— На воде по-другому дышится, — соглашаюсь. — Если бы был купальник… рискнула бы сойти с яхты и поплавать?
— Наверное, — после паузы. — Если бы ты составил мне компанию.
— Без проблем, — не играю в сложность. — Через неделю устроим, но уже на море.
Она оборачивается, ловит мой взгляд:
— Куда мы полетим?