Рина Райт – Это по любви (страница 27)

Выгибаюсь, дёргаюсь, кажется — не выдержу. А Янковский лишь ускоряет темп, словно пытается вколотить меня в кровать. Перед глазами всё плывёт, тени от свечей словно тоже отдались слиянию похоти и любви.

Тело превращается в один натянутый нерв в желании разрядки. Но неожиданно Ник дёргает меня, словно тряпичную куклу, переворачивает на живот и ложится сверху, придавливая тяжестью своего тела. Снова входит и начинает скользить. Моя спина и его торс влажные, скользкие — движения получаются лёгкими. Он накрывает рот ладонью, толкая большой палец между губ. Я облизываю его и втягиваю в рот, ощущая разливающийся на языке вкус чужой кожи. Но очень быстро он смещает руку так, словно обнимает меня за шею, но при этом, если чуть надавить, дыхание перехватывает — и когда он так делает, глубоко двигаясь внутри меня, я… кажется, почти не дышу. Но это лишь кажется, потому что от темпа фрикций тело начинает дрожать. Ник второй рукой раскрывает нижние губы и начинает дополнительно стимулировать пальцами.

Это всё слишком.

Хватаю ртом воздух, поворачиваю голову — и Ник тут же толкает язык мне в открытый в попытке вдохнуть рот. От всплеска эндорфинов топит жаром до самых кончиков пальцев на ногах. Меня всю потряхивает от оргазма.

Ник отпускает, встаёт на колени, но не даёт мне передышки: уже накручивает мои волосы на свой кулак и тянет меня за собой. Подчиняюсь. Выгибаюсь и даю ему то, что он желает: свою порцию разрядки. Он быстро и размашисто трахает меня. Я слышу его громкое дыхание, влажные шлепки наших тел, свои стоны и… запах секса. Его так много, и он настолько сконцентрированный, что меня снова ведёт. Кричу, стону, мну пальцами простыню. Между ног невыносимо влажно — там уже всё хлюпает, и кажется, я уже не в состоянии сжимать. Но Ник уже с хриплым шипением покидает меня, и я чувствую на коже спины и ягодиц тёплые брызги его удовольствия.

Я не переживала ничего подобного никогда. Во второй раз я кончаю с Янковским. Затухающие спазмы удовольствия прошивают расслабленные мышцы, костей будто нет. Я полностью обмякаю.

Сил подняться и пойти в душ просто нет. Так и продолжаю лежать, пока не слышу, как Ник встаёт с кровати и уходит в ванную. В ванной включается вода, но ненадолго. Глаза слипаются, но буквально сразу вздрагиваю от влажного касания по коже спины. Янковский омывает моё тело мокрым полотенцем. Это настолько приятно, что я тихо стону и выгибаюсь в пояснице.

— Понравилось? — слышу ухмылку в его голосе.

Переворачиваюсь на бок и, подперев голову рукой, смотрю на возвышающегося надо мной, всё ещё обнажённого Янковского. У него снова стоит. И я, без капли стеснения, протягиваю руку и обвожу подушечкой пальца нежную кожу головки.

— Понравилось, — признаюсь, облизывая губы.

— Хочешь пососать? — вскидывает бровь.

— Хочу.

— Моя девочка, — хрипит над головой, подходя вплотную.

Его рука ложится на мою макушку, я прикрываю глаза и послушно открываю рот шире, когда Ник, мягко надавливая мне на затылок, толкает член в разомкнутые губы.

Глава 33

Крупная, упругая головка упирается в язык, тяжёлая и горячая. Смыкаю губы, нежно посасывая, впитываю солоновато-терпкий вкус его кожи. Обвожу языком кромку, выпускаю изо рта — воздух омывает влажную поверхность, он едва вздрагивает, — и снова беру глубже. Сосу ласково, в ритме его дыхания, одной рукой упираюсь в крепкое бедро, другой обхватываю основание и очень медленно вбираю больше — ровно настолько, чтобы горло оставалось мягким, без спешки.

Мне нравится его вкус. Нравится, как он мягко толкается мне в рот, срывая дыхание, как у меня натягиваются уголки губ — от концентрации и удовольствия. Как он проводит ладонью по моим волосам — неторопливо, будто успокаивает и благодарит. Как напрягается твёрдый живот, когда я скольжу по нему ладонью, чувствуя под кожей силу и терпение. Как мои пальцы не могут сомкнуться на основании — он слишком толстый — и какой он горячий и упругий под тонкой подвижной кожей, пружинящей под пальцами.

Я меняю хват, пальцы скользят по стволу в паре с губами, язык описывает широкие дуги — снизу вверх, задерживаясь у уздечки. Слюна стекает по пальцам, тянется тонкой нитью, и от этого становится только легче двигаться — влажно, глубоко, правильно. Он тихо выдыхает, пальцы в моих волосах чуть крепче, но не давят — только задают ритм. Я поднимаю взгляд и ловлю его глаза снизу: они темнеют, зрачки расползаются — и это сводит меня с ума сильнее любого прикосновения. Ник кончиками пальцев касается моего подбородка, чуть приподнимает — хочет видеть, как я на него смотрю, с расплывшимся фокусом и распахнутым «да» во всём лице.

Чувствую, как он тяжелеет у меня на языке, как отзывается слабой вибрацией — то ли от его сдерживаемого стона, то ли от моей горловой ноты, которой я не управляю. Сжимаю основание чуть крепче, добавляю вращение кистью, губами прохожу по головке и задерживаюсь, прижимая язык к самой чувствительной кромке. У меня дрожат пальцы — от напряжения и желания. Внизу живота сладко тянет, бедра непроизвольно сжимаются. Мне кайфово. И ему — тоже. Это чувствуется в каждом его рваном вдохе, в том, как на мгновение каменеют мышцы живота, в коротком, срывающемся мужском стоне.

Я медленно отпускаю, провожу языком по жилке снизу вверх и снова беру глубже, чуть глубже, чем раньше, — столько, сколько могу, оставаясь в контроле. Большие пальцы гладят его бедро, успокаивают, а другой рукой я задаю ему ритм, подхватывая и ускоряя там, где он теряет выдержку. Хочу, чтобы он снова отпустил себя — здесь, у меня во рту, глядя на меня. И он понимает это без слов. Его ладонь в моих волосах дрожит, он отставляет голову назад, и я усиливаю нажим, чувствуя, что Янковский уже на грани.

Его ладонь в моих волосах дрожит сильнее, плечи каменеют, дыхание рвётся — коротко, порывами. Я подстраиваюсь, не отпуская взгляда. Держу основу плотнее, губами и языком работаю на кромке головки, добавляю лёгкое вращение кистью. Он глухо выдыхает моё имя — почти рычание:

— Ни-ка… ещё… да…

Волна накатывает на него резко — чувствую это раньше, чем он успевает предупредить. Пульсация у меня на языке становится отчётливой, горячей. Я не отступаю, наоборот — принимаю, держу ритм ровно, как метроном, и он срывается. Тёплые, солоноватые толчки ложатся на язык, часть стекает по губам, я глотаю, не отводя глаз, и дочищаю его мягкими, медленными движениями — снизу вверх, по жилке, пока дрожь в бёдрах не стихает и дыхание не становится менее рваным.

— Стой… — он всё-таки просит, когда становится слишком чувствительно, и я послушно отпускаю, проводя языком по кромке напоследок.

На губах солоновато, подбородок влажный. Большим пальцем убираю тонкую ниточку, вытираю её тыльной стороной ладони.

Ник перехватывает мою руку, тёплую, слегка дрожащую, поднимает мой подбородок — хочет видеть. В его взгляде ещё ходит волна, зрачки широкие, губы приоткрыты. Он большим пальцем стирает влажную полоску у моего уголка рта, и от этого простого жеста у меня по спине снова пробегают мурашки.

— Иди сюда, — хрипло, тянет меня за затылок к своему лицу.

Его рот накрывает мой жадно, без паузы, и меня накрывает жар. Вкус его, мой, тёплое вино на кончике языка — всё смешивается. Мы почти одновременно оседаем на постель, переплетаемся — руками, ногами, — гладим друг друга, ласкаем пальцами и языками и ни на секунду не размыкаем поцелуй. Оторваться невозможно, соски ноют и сладко трутся о его горячую грудь, от чего через кожу проходит дрожь.

Ник первым прерывает поцелуй — только чтобы опуститься губами на мою шею, найти пульс и прижаться к нему. Я закидываю ногу ему на бедро и, не стесняясь, трусь пульсирующей влажной промежностью о его напряжённое бедро. Ник крепко сжимает мою ногу и начинает подстраиваться под мой ритм. Я хнычу — тихо, сорвано, — как же это хорошо, как быстро растёт волна.

— Кончишь так? — шепчет, усиливая трение, ведя меня ровно туда, где срывается дыхание.

— Да… да, — выдыхаю, и звук переходит в стон, потому что уже очень близко, почти больно сладко — ещё чуть-чуть, и меня унесёт.

Он отвечает движением — чуть сильнее прижимает меня к себе, задаёт ритм, и я подхватываю его, цепляясь пальцами за каменные плечи.

Воздух становится тёплым и вязким, будто дышим одним дыханием. Он шепчет что-то на ухо — не слова, скорее звук, низкий и тягучий, — и этим звуком будто подталкивает меня ещё ближе к краю. Бёдро подо мной пружинит — ровно, настойчиво. Я скольжу, ищу то самое место, и оно откликается горячей вспышкой. Секунда — и спираль внутри сходится в одну точку, туго, сладко.

— Да… сейчас… — вырывается у меня почти без голоса, и потом всё растворяется, я проваливаюсь в мягкую, ослепляющую волну, сжимаюсь на его бедре, зажмуриваюсь до белых пятен под веками.

Янковский держит, не отпускает, дышит мне в висок, повторяет:

— Хорошая, моя девочка. Отзывчивая. Сладкая. Нежная…

И это возвращает меня на поверхность, туда, где тепло и безопасно.

Какое-то время мы лежим в почти полной тишине. Его ладонь на моей талии — тяжёлая, тёплая, правильная, будто держит меня на месте, где и нужно. У меня ещё тонко дрожат пальцы, дыхание сбитое.

Улыбаюсь как дурная.

Он прижимает лоб к моему виску, дыхание чиркает по коже тёплой искрой. Голос хриплый, низкий: