Рина Райт – Это по любви (страница 26)

— Ты голоден? — тяну время, оттягиваю неизбежное, сама себе не веря. — Я заказала еду, — ставлю бокал на поверхность столешницы и провожу пальцем по экрану телефона, на котором ещё открыт заказ. — Курьер будет через двадцать минут.

Он делает ещё шаг и замирает так близко, что я чувствую его запах: тёплый, чуть горький, до боли знакомый. На внутренней стороне бедра мелко подрагивают мышцы, в горле становится сухо, и качание ноги само собой замирает.

— Я голодный. Но голод у меня другой, — произносит он негромко, почти касаясь губами моего уха.

От этого шёпота мурашки взлетают вверх по шее, ладони вспыхивают теплом, и дрожь пробегает до кончиков пальцев. Я делаю вдох — глубокий, как перед прыжком, — и не отступаю. Я здесь. И я его хочу.

Боже, как же я его хочу.

Его ладони ложатся мне на бёдра — тёплые, широкие, уверенные. Кожа под его руками сразу начинает гореть, будто к ней подносят тлеющий спичечный коробок. Хочется этих ожогов везде — на талии, на спине, на груди, на шее.

— Значит, не будем ждать курьера? — пытаюсь звучать игриво, но слышу как дрожит голос.

— Не будем, — качает он головой, и в этом простом ответе столько спокойной жадности, что у меня перехватывает дыхание.

Следующая секунда — и он подхватывает меня, легко, будто я ничего не вешу. Я обхватываю его шею, пальцы сами вплетаются в прохладные, чуть влажные волосы. По позвоночнику пробегает горячая волна., на коже вспыхивают мурашки. Ноги скользят по его бокам и обнимают его бёдра, а его ладони жадно сминают мои ягодицы, и от этого внизу живота мгновенно наливается тяжёлое, сладкое тепло. Сердце стучит уже не в груди — везде, в горле, на запястьях, в висках.

Я не боюсь и не закрываю глаза. Смотрю ему в лицо — близко, очень — вижу, как дёргается кадык, как углубляется ямочка у него на щеке, и изнутри тянет улыбнуться.

— Не уронишь? — шепчу, едва коснувшись губами его губ.

— Только на постель, — отвечает он так же тихо, почти в мои губы, и его тёплое дыхание обжигает сильнее любого вина.

Глава 32

Янковский несёт меня в спальню.

Пламя свечей качается от нашего шага, на стене дрожит наш размазанный силуэт. Он опускает меня на край кровати — бережно — и не отпускает ладоней. У нас у обоих сбитое, поверхностное дыхание. Его тёмный взгляд скользит по моему телу — медленно, жадно, на секунды замирает на груди. Сквозь тонкое кружево соски стыдливо и дерзко проступают наружу. От этого по коже бегут мурашки, будто кто-то провёл кончиком пера от ключиц к животу.

— Охуенная ты, Ника, — хрипит он, взгляд не отпускает. — Целиком бы съел.

От его низкой, грубой похвалы низ живота тут же сладко тянет. Больно-приятно.

— Не думала, что я похожа на стейк, — голос предательски хрипит; от волнения тянет в сторону шутки — пусть тонкой, но защиты уже почти нет.

Ник усмехается уголком рта — коротко, как всегда, — и нависает надо мной, опираясь одной рукой о постель. Подушечками пальцев второй руки мягко проводит по линиям ремней на моей талии, тело отзывчиво тянется за его лаской.

— Ты лучше любого стейка, — произносит уже тише. — Слишком живая, чтобы сравнивать.

Его ладони скользят выше — по рёбрам к кружеву, — и из груди вырывается тихий выдох. Кожа под его пальцами горячо откликается, по ним пробегает тонкая дрожь, словно от разряда. В горле пересыхает, облизываю губы. Я ловлю его взгляд — в нём голод, нетерпение, желание, жажда.

Обнимаю за шею, тяну к себе первой. Ник и не думает сопротивляться — он просто целует. Сначала едва-едва, будто пробует мои границы, а их нет — всё стёрто подчистую; пальцы дрожат, а по шее вверх взлетают мурашки. Поцелуй углубляется, выдох срывается на тихий звук, внизу живота тянет сладко и остро. Он прижимает меня ближе, а я отвечаю охотно, без защиты и иронии, с открытым «возьми меня» в каждом касании.

Я веду ладонью по его рубашке вверх — под тканью тёплые мышцы, знакомая упругая теплота. Сердце бьётся в такт моему, не тише. Пуговица за пуговицей — плечи становятся лёгкими, лопатки будто расправляются, в груди тесно от желания, а внизу живота тяжелеет тёплая, нетерпеливая волна. Ник небрежно избавляется от рубашки, затем от брюк вместе с боксёрами. Нервно облизываю губы, ловя момент, когда из белья выпрыгивает его член — большой, длинный, перевитый пульсирующими венами, с гладкой головкой, на кончике которой блестит влажная капля.

Его член идеален. Мне не нужно напоминать, какой он на вкус. Во рту скапливается вязкая слюна, а томительное жжение между ног лишь усиливается.

— Потрогай себя, — просит хрипло, а я, как заворожённая, смотрю, как его ладонь ложится на свой член и ласкает его.

Завожу руки назад и щёлкаю застёжкой на лифе, не очень элегантно откидываю лифчик на пол. Стягиваю трусики, и когда руки уже тянутся к ремешкам портупеи, Ник качает головой:

— Это оставь.

Киваю, сжимаю левой рукой грудь, пока правая спускается ниже по животу и накрывает лобок. Там уже мокро, но не настолько, сколько бы хотелось. Средний палец будто сам собой давит привычным круговым движением. Механические, простые движения — но сам факт, что у меня есть зритель, всё меняет: делает бесконечно острее, посылает по нервам ток.

Дыхание становится шумным, кусаю губы, ускоряю темп, выгибаюсь в пояснице, чтобы сразу после вжать бёдра в кровать, а пятками упереться в мнущуюся простыню. И продолжаю кружить пальцем над пульсирующим клитором — под пронизывающим взглядом Ника.

— Умница, продолжай.

Он нависает сверху, гладит по щеке и волосам одной рукой, а другой ведёт вниз по телу, ощупывая каждый сантиметр. Не сильно сжимает горло, проводит пальцами по ключицам, сминает по очереди груди, оттягивая соски; короткими ногтями царапает поджимающийся от его прикосновений живот и убирает мою руку с промежности, заменяя своей.

Тихо охаю, выгибаясь навстречу уже знакомым, умелым пальцам.

Его губы касаются ключицы, оставляя то ли жаркий поцелуй, то ли укус. Выгибаюсь навстречу, подставляя себя всю. Бери.

Пальцы на ногах сводит тонкой судорогой. Он улыбается прямо в мою кожу — я чувствую эту улыбку как маленькую вибрацию — и скользит ниже. Каждый новый поцелуй оставляет прохладный след после жара, словно он проводит по мне льдинкой и тут же согревает дыханием. Я теряюсь между ощущениями. Грудь поднимается чаще, внизу живота тянет сладко и остро, к горлу подступает хриплый звук.

Чувствую, как пальцы во мне ритмично двигаются, растягивая и раздражая лоно. Бёдра вмиг покрываются испариной от растекающегося внутреннего жара. Беззвучно, плаксиво стону от желания большего.

— Пожалуйста… — шепчу, чувствуя, как неожиданно оргазм потихоньку подступает. — Ник…

Но теперь я не хочу так. Не пальцы хочу…

И Янковский наконец-то мне это даёт. Проводит головкой по набухшим складкам — между ног пожар и одновременно такое трепетное волнение…

— Укол уже действует?

Я не сразу понимаю, о чём он, но когда смысл вопроса доходит до сознания, киваю:

— Да, но будет лучше, если кончишь не в меня. На всякий случай.

— Я понял, — отвечает коротко, а затем, обхватив ремешки портупеи на талии, дёргает их на себя, отчего моё тело подкидывает вверх, и под мои ягодицы просовывается подушка.

Ногами обнимаю его торс. А он снова трогает промежность — словно за это время я могла стать сухой.

Хнычу, давя пятками на его крепкие ягодицы — на себя.

— Хочешь?

— Очень… — и наконец-то тонко, протяжно стону: — А-а-а… — когда Янковский растягивает меня одним плавным, глубоким движением.

Из-за позы, его размера и того, что у меня не было секса больше года, — остро и немного болезненно. Откидываю голову назад, жадно ловлю воздух ртом, в уголках глаз выступают слёзы. Его пах, покрытый короткими, ровно стриженными волосками, вжимается в мою промежность — царапает, давит, опаляет температурой тела. Ник делает круговое движение бёдрами, словно настраивая меня под себя, нависает надо мной на прямых руках, опускает голову и влажно целует в подставленную шею. Мурашки по телу бегут.

— Ещё? — он поднимает взгляд, заглядывает в глаза — так близко, что воздух между нами становится почти разрежённым, горячим.

— Да, — выдыхаю, — не останавливайся, — голос срывается на хрип. Плечи подрагивают, я сильнее сжимаю его, пальцы сами находят, где вцепиться.

Он приподнимается, усаживаясь между моих ног, и, пользуясь тем, что мой таз удобно поднят подложенной подушкой, кладёт одну ладонь мне на внутреннюю сторону разведённых бёдер, а второй держит за ремешок на талии — и сразу начинает быстро и глубоко трахать, с силой натягивая на себя. Портупея болезненно впивается в кожу, делая ощущения ещё ярче. Из меня вырывается сдавленный хрип, который уже не затихает. Грудь бешено трясётся от толчков, и я зажимаю её ладонями. Лоно горит огнём, судорожно сжимаясь плотной, скользкой «перчаткой» вокруг таранящего его члена. Низ живота невероятно напрягается в попытке выдержать это. Тело немеет, покрывается испариной. Скулю, когда Никита смещает одну ладонь с бёдра мне на лобок и начинает большим пальцем кружить по клитору.

Его пьяный взгляд липнет то к моему лицу, то к груди, то к месту нашего соединения, где он жёстко вколачивается в меня. Дорвался. Добился. Получил, наконец-то, моё тело. Меня. Именно это читаю по его потемневшему взгляду.