Рина Райт – Это по любви (страница 22)

Неожиданно чувствую, как заливает жар — по щекам, шее. Всё, что у нас было, слишком интимно, слишком моё, чтобы разливать это словами. Кажется, это то, что хочется беречь, а не обсуждать.

— Я ему сказала, что такой формат отношений меня не устраивает, — произношу всё-таки, выбирая каждое слово.

— И он что?

— Разговор прервался… — развожу руками. — Сейчас он в другом городе. Думаю, когда вернётся, мы всё же сможем обсудить это нормально.

Катя поджимает губы, глядя пристально:

— Не откладывай в долгий ящик. Такая жизнь затягивает покруче болота — оглянуться не успеешь.

— Помнится, ты сама меня толкала на такую жизнь, — улыбаюсь без обвинений.

— Было дело, — соглашается спокойно. — Но сейчас ты финансово независима. И диплом скоро получишь.

— Я знаю, — шепчу, крутя в руках пустую бумажную салфетку. — Просто иногда кажется, что теперь я ему обязана.

— «Обязана» — плохое слово, — Катя качает головой. — Ты сама говорила: он тебя не держит. Если для него это несерьёзно, постарайся не влюбиться.

— Постараюсь, — отвечаю рефлекторно.

Но внутри — тёплый, почти смущённый узел: кажется, уже поздно. Во мне действительно что-то прорастает, — тихо, упрямо. Я понимаю, что соскучилась. Что жду вечерних звонков так, будто от них зависит, как ляжет дыхание на ночь. И от этой честности становится одновременно страшно и светло.

Катя это замечает — щурится, но молчит.

Когда подруга уходит, я ещё долго хожу по квартире босиком — от окна к кухне, от кухни к ванной — и мысленно перебираю её слова. Игры с чувствами не про меня. Я не хочу играть ни со своими, ни с его. Я прислоняюсь лбом к холодному стеклу, смотрю вниз на город. Хочу, чтобы всё было честно. И да, меня это пугает. Но ещё сильнее страшно сделать вид, будто мне всё равно.

Дальше дни проносятся молниеносно. Утром кофе и презентация — гоняю вслух вступление, режу лишнее, учусь оставлять паузы. Научрук кивает, придирается к терминам, заставляет менять формулировки, и я понимаю, это делает мой диплом только лучше.

Я увольняюсь из кофейни без отработки. На нее у меня просто не оставалось ресурсов.

Два раза в неделю снимаюсь в новых коллекциях для шоурума. Этих денег достаточно, чтобы жить размеренно, без дергающейся тревоги. Транжирить не тянет: переводы Ника лежат на счету, как аккуратно сложенный плед на кресле. Спокойнее от самой мысли, что смогу вернуть до копейки, если понадобится. Мои правила, мои границы — и пусть они пока выглядят по-детски, это мои стены.

Каждый вечер перед сном мне звонит Ник. Сначала это были скудные пару минут про то, как прошел день и какие планы на завтра, но спустя время наши разговоры становятся длиннее, теплее и интимнее. Он говорит, что скучает. И я, честно, тоже. Скучать начинает тело: хочется видеть его глаза, ловить в воздухе его запах, чувствовать рукою знакомую тяжесть ладони на талии. Ещё чуть-чуть — и это станет больно. Пока — просто тянет.

Ник просит прислать фото, и я отправляю. Лицо, ноги, ключицы, прикрытую грудь простынью. Мне кажется я хожу по тонкому льду, но Янковский не давит. Не просит большего того, что я могу ему дать.

Разговор о «наших условиях», начатый в ресторане, висит в воздухе тяжёлой люстрой. По телефону я не хочу туда лезть. Решаю дождаться его. Поговорим рядом, на одном диване, смотря друг другу в глаза.

Глеб молчит. И я стараюсь верить, что больше никогда его не увижу и не услышу.

В день защиты я просыпаюсь раньше будильника, повторяю тезисы под душем и не теряю голос. Комиссия забрасывает меня острыми вопросами. Я отвечаю — не бегу в пол глазами, держу паузы, смотрю на лицах педагогов и удовлетворительные кивки головой. Я умница.

Когда звучит «отлично», у меня наконец появляется право прислониться лбом к холодной стене в коридоре универа и просто улыбнуться от облегчения. Я это сделала.

Звоню маме и делюсь новостями. Обещаю приехать после вручения диплома, чтобы лично ей его показать Мама ждет. И я знаю: ждала бы и любила, даже если б меня отчислили. Эта мысль поднимает волну тихой благодарности.

После мы с Катей встречается в ресторане. Мы много смеёмся, танцуем плечами. Мужчины за соседним столиком присылают вежливый комплимент — бутылку игристого и сырную тарелку. Мы флиртуем, но не переходя границы.

Когда один из них просит мой номер, я мягко качаю головой и говорю, что в отношениях. Каких именно — оставляю при себе. Катя же легко, как всегда, обменивается контактами — и на следующий день наконец-то идёт на свидание, шлёт мне из такси смайлы и фото туфель.

День вручения — как выдох после длинной ноты. Зал пахнет цветами, свежей бумагой и чем-то влажно-холодным, как в библиотеке перед закрытием. Мантия шуршит при каждом движении, под ней прячется моё шелковое платье — гладкое, струящееся, которое я хочу наконец-то «выпустить на свет».

После церемонии мы с одногруппниками забронировали зал в ресторане — обещали друг другу смеяться до хрипоты и не вспоминать про ответы на вопросы комиссии, но пока ещё не отпускает торжественность момента.

Проректор протягивает красный диплом. Я улыбаюсь — не на камеру, а самой себе. У меня высшее юридическое.

Спускаюсь со сцены — шаг, ещё один — и в конце зала замечаю его. Он словно вырезан из этого света — в костюме, сидящем так, будто пошит прямо по нему. В руках — огромный букет алых роз, слишком щедрый для одного мгновения. Его взгляд цепко цепляет меня с первого же шага — в нём нет сомнений, будто ему нужно увидеть только меня, и он находит.

Дыхание сбивается остро, коротко. Сердце на секунду замирает, а потом делает честный, узнающий толчок. И всё внутренне становится простым: я рада его видеть. Я соскучилась — сильно, физически, до дрожи в коленях.

Иду к нему на ватных ногах — потому что по-другому не могу. Тянет, как магнитом.

Еще вчера он говорил, что вернется через три дня, но вот он здесь. Сделал мне сюрприз. Боже, как мне приятно.

Он делает пару шагов навстречу, и когда мы оказываемся достаточно близко, воздух насыщается его запахом — тёплым, немного горьким, каким я его помню. Он протягивает букет, мои пальцы цепляются за прохладные стебли и тут же тут же чувствуют тёплую ленту — как его ладонь.

— Скучала? — тихо, почти не шевеля губами.

Я киваю. Горло предательски перехватывает, как будто все слова разом стали слишком большими.

— И я, Ника, — отвечает так же тихо, и в его голосе то тёплое, что не спутать ни с чем. — Очень.

Глава 28

Ник

Сегодня утром мы наконец подписали договор. Юристы перестали спорить о запятых и сроках, поставили печати. Я даже не дочитал финальную рассылку, а сразу купил билет до Москвы.

Перелет три с половиной часа без связи и без возможности как-то повлиять на длину этого перелёта. Пауза, где можно было просто смотреть в иллюминатор.

Прохладный воздух из дефлекторов охлаждает голову, но не мои мысли. Уже третью неделю ничто не выветривает их из головы — всё снова возвращается к Покровской. Это уже было в универе. Так и сейчас. Почти ничего не изменилось, за исключением одного: теперь я хочу верить, что она — моя. По крайней мере, надеюсь на это сильнее, чем привык надеяться вообще.

На подкорке понимаю, ломаю девчонку — своими правилами, своей скоростью и напором. И честно признаюсь себе — отпускать пока не хочу. Секса у нас ещё не было, и, возможно, поэтому всё так остро. Просто знаю, когда это случится, станет хуже. Не в том, что плохо, а в том, что глубже и необратимее.

Я, черт возьми, кайфую от неё. От всей неё. От самой макушки до кончиков пальцев на ногах.

Не понимаю, как она до сих пор не видит, насколько манкая для мужских глаз — без игры, без позы, просто в том, какая есть. И она этого не использует. По крайней мере, не демонстративно. И от этого тянет ещё сильнее.

Я ни перед кем не собираюсь оправдываться. И, если кому-то покажется, что я закрываю какой-то гештальт, то это далеко не так. В универе я хотел её просто, без психологических конструкций. Она же сторонилась — будто боялась. Чего — я тогда не понимал. Да и сейчас у меня нет ответа. Как и ответа — почему она начала встречаться с Глебом, который в то время умудрялся улыбаться, а за её спиной переспать с половиной потока.

Я смотрел на это как на кривую картинку, которая не складывается в сюжет. Меня раздражала не ревность — бессмысленность происходящего. Почему она не видит очевидного? Настолько уже влюблена? Или просто не хочет разочаровываться? Внутри копилась сухая злость: на него — за притворство, на неё — за закрытые глаза, на себя — за то, что всё это вообще трогаю.

Мы с Макаровым никогда не были близки — просто общая компания, пересечения на вечеринках, редкие разговоры «ни о чём». Но именно он однажды привёл к нам Покровскую. Я отметил её с первой минуты. Понравилась. Но я лишь присматривался. Глеб это заметил. И, как водится у тех, кто любит играть, предложил пари. Я дал по рукам — глупость из той категории, когда думаешь, что контролируешь чувства другого.

Тогда я проиграл.

Я действовал напором. Просто предложил ей быть со мной. Прямо и в лоб. Романтик из меня правда так себе. Возможно, именно от моего резкого напора она и отказала. В тот момент гордость захлопнулась с сухим щелчком. Бегать за ней я не собирался — просто вычеркнул. Или сделал вид, что вычеркнул.