Рина Райт – Это по любви (страница 21)

Слова хлещут, но уже не бьют до дна. Это больше похоже на забрызганное стекло, а не на нож. Я сильнее прижимаю ладони к столешнице — прохлада дерева возвращает дыхание, выравнивает пульс. Держу его взгляд, говорю тише, но ровно:

— Сколько? — спрашиваю. Не потому, что собираюсь платить, а лишь хочу услышать цену его совести.

Он оживляется мгновенно, будто всё это время ждал именно этого вопроса. Пальцы перестают постукивать по рукаву, он наклоняется вперёд, лицо становится сосредоточенным, почти деловым:

— Двести тысяч, — не мигая, будто диктует номер документа.

Я медленно моргаю.

— Долларов?

Он вдруг улыбается, легко и открыто, словно я рассказала ему смешную шутку.

— А ты смешная. Ты стоишь дешевле. Рублей. Наличными. Сегодня.

Цифра зависает между нами, как раскалённый шар. И вдруг становится ясно — не столько сумма важна, сколько сам ритуал унижения: «принеси, отдай, молчи». Я чувствую, как в груди вместо ожидаемой паники поднимается ровная, холодная злость.

Как же он меня бесит в этот момент. Мне хочется вылить его кофе ему на голову. Но я этого не делаю, несмотря на что руки прям чешутся. Вместо этого я лишь киваю, словно фиксирую сумму:

— Приняла к сведению. Теперь слушай внимательно. Если хоть один кадр случайно всплывёт где-нибудь, я иду не в универ, а в отдел — с заявлением, перепиской, ссылкой и твоими требованиями. Источник распространения вычисляется, а вымогательство и вмешательство в частную жизнь — это не поболтали и разошлись.

Он коротко смеётся — сухо, без радости.

— Посмотрим, кто первый побежит. В пабликах громче звучит видео, чем твои статьи.

— В пабликах короткая память, — отвечаю. — У дел — длинная.

Он прищуривается. В его взгляде — привычная попытка продавить.

— Значит, никаких денег? — тянет он

— Никаких, — подтверждаю ровно. — Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. Я и так заплатила за тебя сполна.

— Значит, я верно все понял, сосешь за деньги у Янковского, — произносит криво усмехнувшись, но тут же морщится.

Слова режут слух, но не кожу. Я чувствую, как позвоночник сам выпрямляется, взгляд становится холодным. Смотрю прямо уму в глаза.

— Это не твое дело, Глеб. — отвечаю, не повышая тона. — Для меня тебя больше не существует. Так что катись туда же, откуда вернулся. И удали уже эти видео. Иначе я начну думать, что ты не только шантажист, но ещё и жалкий неудачник, который дрочит на бывшую.

Он замирает на секунду — словно не ожидал, что удар вернётся. Челюсть сжимается, под скулами нервно дёргается жилка. Пальцы с так и не отпитой кружки белеют на костяшках. Он смотрит на меня в упор и, кажется, не узнаёт — будто пытается совместить картинку из прошлого с тем, что видит сейчас.

А я изменилась. И ему пора это понять. Я больше не наивная, доверчивая девчонка, которую можно втянуть в чужие кредиты сладкими рассказами про стартап мечты. Да, мне пришлось расплачиваться — по-настоящему, самой, за чужие долги и свои ошибки. Грязно? Возможно. Зато честно. В отличие от Макарова. Он врал, изменял, исчезал, а теперь пытается шантажировать нашим интимом. Придурок. Хотела бы я стереть этот период из памяти — но раз нельзя, буду смотреть ему в глаза, не моргая.

— Ты стала жёстче, — констатирует он, глядя испытующе. — Непривычно.

— Жизнь вынудила, — пожимаю плечами.

Он улыбается почти по-настоящему — тонко, криво, как у человека, который ещё не решил, раздражает его это или, наоборот, заводит. На секунду смягчается линия рта, но глаза остаются прежними — скользкими, приценивающимися.

Я отрываю ладонь от столешницы, беру бутылку, делаю медленный глоток воды. Ставлю её на место аккуратно, точно. Он продолжает изучать:

— Не пойму, нравится мне это в тебе или нет, — говорит медленно, словно смакуя слова.

— Избавь меня от своих оценок, Глеб, — отвечаю без нажима. — Просто удали все видео со мной и больше не появляйся в моей жизни.

Макаров качает головой, на лице — снова эта холодная невозмутимость, под которой слышно, как скрежещет металл.

— И всё же… дедлайн. Девять вечера. Пришлю адрес. Будь одна. Если не хочешь последствий, — произносит отточенно, будто диктует условия сделки.

— Я не передумаю, — спокойно возвращаю. — А если попробуешь — столкнёшься с теми, кто любит статьи не меньше пабликов.

Он на секунду опускает взгляд в чашку, задумчиво вертит её, большим пальцем скользит по кромке крышки — нервный жест, которого я раньше не замечала. Опускает взгляд в сторону витрины, где бариста взбивает молоко, пена растёт как облако над питчером. Возвращает глаза на меня:

— Ты сама выбрала, — бросает ровно, встаёт и задвигает стул. Уходит, не оборачиваясь.

Я остаюсь сидеть, слушаю, как звенит колокольчик над дверью. Спина расслабляется, плечи опускаются. Я впервые за всю встречу откидываюсь на спинку стула. Беру телефон в руки и выключаю запись диктофона. После чего поднимаю руку, ловя взгляд официантки. Кажется, я жутко проголодалась.

Глава 27

После кафе я долго бродила без цели. Погода благоволила: лёгкий ветер с бульвара, тёплое солнце, тенистые кроны, под которыми можно ненадолго спрятаться от палящего солнца. Шагомер незаметно перевалил за двенадцать тысяч, и только когда мышцы в икрах начали тянуть и ноги гудеть глухо, как батареи, а солнце — припекать слишком уверенно, я повернула к дому.

В квартире — прохладная тишина. Из холодильника достаю бутылку воды, холодный пластик приятно пружинит в ладони. Сажусь на мягкий диван, вытягиваю ноги, разминаю стопы — щёлкают суставы, возвращая меня в тело. Пара больших глотков — вода обжигает горло прохладой, и я наконец-то выдыхаю.

Телефон вибрирует на журнальном столике. Я тянусь к нему, сердце вздрагивает. Но на экране — «Никита». И вместе с именем — тёплый выдох, будто в комнате прибавили кислорода.

— Привет, — голос низкий, ровный, спокойный. — Не отвлекаю?

— Привет. Нет, — откидываюсь глубже в спинку, чувствую, как ткань обнимает лопатки. — Я дома.

— Я звоню предупредить, — говорит спокойно. — Мне нужно уехать по работе в Новый Уренгой.

Внутри что-то коротко проваливается.

— Надолго?

— Примерно на неделю. Пока точно не знаю.

— Ясно… А когда вылетаешь?

— Через пять часов.

— Понятно, — только и выдыхаю.

Я не понимаю, радоваться мне или нет. И ещё — не знаю, стоит ли говорить Нику о Глебе и его шантаже. Вдруг тот всё равно выложит, назло. А Ник… что он сделает? Снова полезет в драку? Эта мысль звенит металлическим привкусом.

За окном вдруг словно потемнело.

— Справишься одна? — мягче уточняет он.

— Справлюсь. Буду готовиться к защите, — отвечаю. Слышу собственный голос и удивляюсь, что он звучит уверенно и спокойно.

— Умница, — тихо. — Я наберу завтра. Не скучай.

— Хорошо. Лёгкого перелёта.

— Спасибо, Ника.

Он замолкает неожиданно, будто ещё что-то хотел добавить, и звонок обрывается.

Вечером ловлю себя на ожидании — честном, некрасивом. Телефон лежит рядом слишком ярким маяком. Я то и дело смотрю на экран, как будто взглядом можно ускорить время. Но никаких новых ссылок от Глеба. Никаких сообщений. Тишина. И от этой тишины я дёргаюсь на любое уведомление — от банка, шоурума, даже от календаря. Это и смешно, и неприятно, и немного унизительно. Я злюсь на себя за эту зависимость, и в конце концов сдаюсь — включаю авиарежим, как будто натягиваю на голову одеяло от детских монстров.

На следующий день я зову Катю в гости. Она влетает, как ураган, с пакетиком меренг, бросает сумку на стул и тут же тянет меня к панорамному окну. Город лежит внизу, как на ладони: крыши, петля реки, прямые нитки дорог, будто всё аккуратно разложили для наглядности.

— Офигеть, — Катя прижимает нос к стеклу, её голос гулко отзывается в стекле. — Я бы тут жила в окне. Только не смей привыкать, — поворачивается ко мне серьёзно. — Тут красиво, и это ловушка. Ты для себя живи, поняла?

Улыбаюсь, киваю. Она неторопливо проходит по комнатам, заглядывает в гардеробную, в ванную, на кухню — щёлкает выключателями, касается ладонью столешницы, оставляет повсюду невидимые отпечатки своей энергии.

— Мне нравится, — говорит в конце, возвращаясь к окну. — И ты мне тут нравишься. Ты как будто… взрослее. Просто не пропадай.

Мы усаживаемся на ковёр у окна с чаем, раскладываем меренги на тарелки. Я слушаю её болтовню. Она рассказывает о капризной клиентке, о новом бьюти-бренде, о странном парне из метро.

Потом я рассказываю про встречу с Глебом. Про то, как Ник ему врезал — коротко, сухо, как констатация факта. Про наш первый публичный поцелуй — и про ссылку после. Слова дают по позвоночнику холодком, но рот сам проговаривает — чтобы вынести это изнутри в нейтральное пространство комнаты.

— Мне никогда не нравился твой Глеб, — Катя криво усмехается. — С тобой — душка, а стоит отойти — вылезает тот ещё мудак.

— Он давно в прошлом, — упрямо говорю я. — Давай больше не будем о нём.

— Давай, — кивает. — Тогда расскажи о Янковском. Как у вас?