Рина Райт – Это по любви (страница 19)

— Прости. Видимо, очень вкусно…

— Рад слышать, — коротко откликается Ник, и в уголках его губ что-то едва заметно смягчается.

Его рука ненадолго ложится на мою ладонь — тёплая, сильная. Он словно прислушивается к моей податливости, крошечному внутреннему отклику между нашими пальцами, и спустя секунду убирает руку, как бы показывая: он не будет давить или ломать.

Вроде бы недавно напряжение ушло, растворилось в разговорах, тёплой еде и улыбках, но сейчас оно снова возвращается — уже не тревожное, а скорее дразнящее, волнующее. Я остро чувствую всё вокруг: терпкий запах лайма в супе, свежесть мяты в чае, струящийся по коже жар его пристального взгляда.

Мне становится не по себе под этим вниманием, поэтому почти шепчу, стараясь спрятаться, глядя на ложку:

— Не смотри так… У меня так ничего не получится есть сегодня.

— Да? — тихо интересуется он, подается чуть ближе ко мне. Его голос становится ниже, и в нём появляется насмешливый, лукавый оттенок. — А что ещё у тебя не получится сегодня?

Я поднимаю на него взгляд, и сердце тут же сбивается с ритма, выдавая с головой. В глазах Ника ровно тот азарт, который я успела узнать — и немедленно вспыхивает что-то горячее между нами.

Пытаться доесть что-то дальше уже невозможно — кусок не лезет в горло. Я замечаю, что и он почти не прикасается к своему роллу. На сегодня с едой покончено.

— Может... уже достаточно ужина? — не выдерживаю я, и голос звучит почти с вызовом.

Ник чуть усмехается.

— Если ты наелась…

— Абсолютно.

В этот момент официантка подходит, интересуется, нужны ли ещё напитки, и мы одновременно качаем головой.

Глава 24

Машина уже ждёт прямо напротив входа, фары мягко подсвечивают мокрый асфальт. Ладонь Ника на моей талии — тяжёлая, надёжная, и от этого касания внутри снова стягивается узкий тугой комок — не страх, а то самое сладкое напряжение, что весь вечер незримо висело между нами.

Алексей бесшумно распахивает заднюю дверь и возвращается на своё место за рулём. Янковский наклоняется ближе, и его губы касаются моей щеки — быстро, но слишком близко к краю губ, чтобы воспринимать это как простую формальность. Горьковато-тёплый запах его парфюма обволакивает, по шее мгновенно бегут мурашки, плечи предательски расслабляются.

Я опускаюсь в салон, гладкая обивка приятно холодит кожу. Ник не двигается. Стоит у двери, которая всё ещё не закрыта, и смотрит на меня сверху вниз.

— Ты не едешь? — спрашиваю, удерживая дверцу ладонью, чуть сдвинувшись в сторону, словно заранее освобождаю ему место.

— Нет, — отвечает он спокойно, не отводя взгляда. — Мне нужно закрыть пару рабочих вопросов. Езжай, отдыхай, Ника.

Слово «нет» звучит мягко, но попадает точно между рёбер. На секунду теряюсь. Ведь мы весь вечер мы как будто не разговаривали словами — только руками, взглядами, густым током в воздухе. Я почти была уверена, что он поедет со мной. Что всё завершится так, как обычно завершается после таких взглядов и поцелуя на виду у всех.

— А позже? — спрашиваю слишком быстро, мгновенно выдавая себя. — Ты приедешь ко мне… или к себе?

Он смотрит прямо и внимательно:

— А как ты хочешь?

Я открываю рот — и вдруг понимаю, что не знаю. Или знаю слишком хорошо. Если он приедет — я не остановлю. Не захочу. Никаких «может быть». Я просто разденусь, растворюсь в том, как он касается — взглядом, руками, голосом. И от этой ясности одновременно страшно.

И все-таки… Я сглатываю, выбирая слова, будто шагаю по узкой кромке:

— Наверное… сегодня я хочу остаться одна.

Он кивает почти мгновенно — ни спора, ни попытки продавить:

— Окей. Я напишу позже. И, Ника… — уголок губ чуть дрогнул, — потрать свободное время с пользой.

— Ты про что?

— Про диплом.

— Конечно, — обещаю, и слышу, как в моём голосе облегчение догоняет смятение.

Слишком много всего за один вечер. Мне нужна пауза — не потому что сомневаюсь, а потому что хочу дышать.

Дверь закрывается мягко. Ник делает шаг назад, кивает водителю. Он остаётся на тротуаре — высокий, собранный, с руками в карманах. Машина плавно выезжает на дорогу, я откидываюсь на спинку и на миг прикрываю веки, позволяя голове отстучать лишнее. В груди становится свободнее, настолько, чтобы почувствовать, пауза может быть тоже выбором, а не бегством.

В салоне пахнет прохладой кондиционера и дорогой кожей сидений. Я невольно провожу ладонью по шее — под подушечками пальцев ощутимо бьётся вена, пульс торопливый, как у загнанной птицы. Мысли рассыпаются на острые осколки: «объедки», резкий удар, брызги крови на белом кафеле, слишком откровенный поцелуй, спокойная уверенность его матери, и, самое странное то, что он не поехал со мной.

Если бы он сел в машину… Меня бросает в жар от одной только мысли. Картинка слишком ясная: входная дверь, щелчок замка, его ладонь на моём затылке, поцелуй, в который я проваливаюсь без остатка, простыни, что не успевают остыть. Сегодня это могло бы случиться.

Но я уже знаю, что это неминуемо произойдет в любую другую ночь, где мы перестанем притворяться и честно сделаем то, чего действительно хотим оба.

Пауза — не про отдаление, а про выдох. Про то, чтобы собрать себя, прежде чем снова шагнуть навстречу.

Переступив порог квартиры, я неспешно снимаю босоножки — ремешки скользят по коже, стопы с благодарностью касаются прохладного пола. Расстёгиваю корсет, чувствую, как грудь впервые за вечер свободно вздыхает, юбка спадает мягким шорохом. Наконец-то отпускаю плечи — в одних трусиках иду в ванную, по пути машинально отмечая в зеркале на стене: румянец стал тише, но глаза всё ещё блестят.

В ванной открываю горячую воду — шумная, плотная стеной, она сразу заполняет пространство паром. Струи стекают по плечам, шее, лопаткам, смывают липкий страх, чужие взгляды, вязкий ком в горле — и его слова. Макаров не имел права говорить мне такое. Никто не имел.

И ведь именно из-за долгов Глеба я ввязалась в денежные условия с Янковским — и теперь они уже не кажутся мне такими страшными. Потому что, чёрт возьми, мне, похоже, хочется быть с ним. Под его защитой. И под его касаниями. Тело честнее любой речи, оно мгновенно отзывается жаром на память о его ладони на моей талии, о тёплом дыхании у уха.

Я неожиданно смеюсь в пустой, мокрой от пара ванной — смешно и бесстыдно, но по-своему красиво. И правильно, что сейчас я одна. Потому что хочу помнить всё это не как компенсацию за чужую мерзость, не как нервный рывок после унижения, а как наш выбор — чистый от чужой крови и адреналина. Наш — когда захочу и скажу, а не потому что обстоятельства прижали к стене.

Вытираюсь насухо. Натягиваю мягкую футболку, шорты. С ноутбуком устраиваюсь на кухне, ставлю рядом стакан холодной воды — конденсат сразу оставляет мокрый круг на столешнице. Открываю ноутбук и загружаю белые слайды презентации. Тезисы стоят ровно: цель, задачи, новизна. Переставляю два абзаца местами, редактирую подпись к диаграмме, помечаю маркером фразы, которые хочу отрепетировать вслух. Руки двигаются уверенно, и в сознании наконец появляется знакомый, дисциплинирующий порядок.

И в этот момент я правда благодарна Нику за то, что он дал мне передышку. Хочется поскорее поставить точку в этой истории с учёбой.

Телефон вибрирует на столешнице. Я машинально тянусь — уверена, что это Ник. Экран вспыхивает, я пару раз моргаю, как будто из-за усталости читаю не то. Но имя отправителя не меняется.

Глеб.

Секунда тянется липкой нитью, словно кто-то специально растягивает время, чтобы я успела вспомнить всё, от чего только что отмывалась. На экране ни «привет», ни «прости», а какая-то безликая ссылка.

В груди прохладно, как от сквозняка, что пробирает под одежду. Я не тороплюсь кликать — не хочу снова распахивать то, что только закрыла. Пальцы останавливаются в паре сантиметров от экрана.

Следом прилетает второе:

«Надо встретиться. Вдвоём».

Я качаю головой в пустой кухне, словно он способен это увидеть. Кладу телефон на стол экраном вниз, и на кухне сразу становится тише, будто вместе с подсветкой гаснет лишний шум в голове.

Делаю несколько длинных вдохов — считаю: раз, два, три. Возвращаю взгляд к слайдам. «Цель. Задачи. Новизна». Мысленно дописываю к этому списку ещё один пункт: «границы».

Сегодня у меня они точно есть.

Глава 25

Ночью я спала, откровенно говоря, плохо. Сон был беспокойным, я просыпалась несколько раз и каждый раз долго лежала с открытыми глазами, слушая, как тикают часы и шумит ночной город. Поэтому, когда звенит будильник, я просыпаюсь разбитой и злой — как после длинной дороги без остановок.

Шлёпаю босыми ногами на кухню, нащупываю кнопку кофемашины. Пока греется вода, нарезаю яблоко тонкими ломтиками и сразу откусываю первый. Яблоко кислое, а первый глоток кофе обжигает язык, второй наконец-то прогоняет ватную тупость из головы. Пахнет горечью и чем-то спасительным, как будто чёрный кофе — это единственное, что держит меня в вертикали.

И только после того, как допиваю чашку, стоя у окна и глядя на город у себя под ногами, я понемногу прихожу в себя. Дыхание выравнивается, мысли выстраиваются в ряд. Вспоминаю о презентации, о том, что сегодня надо прогнать вступление, отметить слабые места. А потом — как незваный гость — всплывает Глеб. Тот, кто всё ещё пытается открыть дверь старым, давно сломанным ключом.