Рина Осинкина – Сто одна причина моей ненависти (страница 37)

Конечно, ее домыслы полный абсурд, но Сергей приглашение примет. Уже его принял. И пойдет к ней. Чтобы просто еще раз посмотреть на нее вблизи. Кто знает, может, в последний?

Время перевалило за половину одиннадцатого, а Ступин все не появлялся. «Припрется без пяти – не пущу», – решила Людмила, подходя к кухонному окну.

Не хватало еще, чтобы из-за какой-то несчастной тысячи рублей была сорвана запланированная провокация. Никитович, увидев ступинскую рожу, тут же отчалит, пообещав зайти другим разом. И вот тогда Людкины шансы выбраться сухой из воды уменьшатся до минимального размера.

Напрасно она отказалась привлечь к делу Портнова. Все ж таки не для собственного удовольствия она эту авантюру затеяла, а исключительно чтобы Серегу выручить из беды. Вот только говорить ему об этом не нужно, потому что нельзя. Он очень гордый и помощи от нее не примет. Заодно все испортит. Как именно испортит? Да уж придумает – как.

А привлечь, не объясняя цели и задачи, тоже не получится. Он не дурак, чтобы оказывать помощь вслепую. Тем более тебе.

Раздвинув жалюзи на окне, Людмила окинула взглядом дворовый пейзаж. Пространство меж двух пятиэтажек было малолюдно. Только на детской площадке имелся народ – два пацаненка трех-четырех лет и одна девочка постарше. И, конечно, мамаши на скамейках по краям площадки, уткнувшиеся в смартфоны. Две – в смартфоны, а одна, консервативно так – в вязание.

Скрипучую и покосившуюся мини-карусель оккупировал единолично Витюша. Напряженно вытянув шею, смотрел куда-то поверх кустов, растущих по обе стороны пешеходной дорожки, пролегшей вдоль подъездов дома напротив. При этом ветровка у него на груди странно топорщилась.

Посмотрев, куда пялился компьютерный мастер, Людка увидела Альдочку, счастья ей и всяческих благ. Витюшина половина вышла из-за торца пятиэтажки и остановилась в нерешительности на углу.

Витюша пригнулся.

Клоунада.

И что дальше? Кинется к супруге? Или наутек?

Интересно, а Эсмеральда как-то ощущает, что за ней следят аж две пары глаз? Может, что-то и ощущает, судя по тому, как тревожно озирается.

Госпожа Ступина дошла до первого от нее подъезда и скрылась за металлической дверью с ржавыми пятнами поверх серой масляной краски. Прежде чем войти, задрала голову кверху, чтобы, видимо, рассмотреть что-то в окнах лестничных пролетов. Тухлый номер. Когда их там мыли в последний раз, окошки эти?

Не успела дверь за супругой притвориться, Витюша снялся с низкого старта и, втянув голову в плечи, метнулся в противоположную сторону. Людка проследила, как тот скрылся под козырьком ее подъезда, и приготовилась открывать дверь. Хотя поздновато он идет. Но причина вполне уважительная. Людмила хмыкнула.

Тут она вспомнила, что так и расхаживает в пижаме, и кинулась переодеваться. Звонок заливался, а она все еще копалась в шкафу с дикой мыслью, а вдруг сегодня придет Серега. Отчаявшись принять решение, обругала себя слабоумной: потому что с какой стати он должен прийти, – и напялила обычные спортивные штаны и футболку, в меру ношеные и совершенно неглаженые.

– Здорово, Валерьевна, – озабоченно проговорил Витюша, втискиваясь в прихожую и плотно прикрывая за собой дверь. – Еле ушел. Я хотел сказать, чуть было не опоздал. Ты же до одиннадцати прийти разрешила, а у меня дела срочные случились. И за тортиком заходил.

При этих словах его физиономия расплылась в самодовольной улыбке, и он вытащил из-за пазухи слегка потерявшую форму картонную коробку с шоколадно-вафельным деликатесом.

– Вот! – торжественно произнес Ступин, вручая презент Людмиле. – Ставь чайник, Людок, праздновать будем примирение.

Людмила молча смотрела на посетителя, никак не выразив восторга по поводу гостинца.

– А! Чуть не забыл, – фальшиво улыбнулся Витюша, извлекая из кармана сложенную вчетверо тысячную купюру. – Вот, долг возвращаю. С процентами, – и он подмигнул, многозначительно указав взглядом на торт в руках Людмилы.

– Сколько времени? – ледяным тоном поинтересовалась та, не сдвинувшись с места.

– Времени сколько? В смысле – который час? Без пятнадцати одиннадцать, – все еще бодрясь, ответил Витюша.

– Десять пятьдесят три. За то, что деньги вернул, благодарить не буду, торт можешь сам с супругой потребить, и извини, мне некогда уже.

Ступин посмотрел на нее задумчиво и произнес:

– Обижаешься. Ну, ты знаешь, Людок… Я бы сам обиделся. Точно, обиделся бы на твоем месте. Ну, лоханулся, ну с кем не бывает. Как говорится, повинную голову… Давай мириться, а? Я ж не думал, что тебя подставляю. Век воли не видать… А взглянь-ка, какой я инструментик крутой приобрел! Если понравится – он твой, подарю, мне для дружбы нашей не жалко!

Ступин зашарил по карманам. Людмила, вздохнув, развернулась в сторону кухни. Витюша, бормоча под нос, что ради дружбы с Валерьевной он готов и на жертвы побольше, чем селекционный инструмент, следовал за ней, держа в вытянутой руке кожаный футлярчик с мультитулом внутри.

Положив торт на край столешницы, Людмила произнесла:

– Вить, мне ведь и вправду некогда. Давай так поступим. Подарок твой я уберу и обещаю к нему не притрагиваться до завтра. А завтра, когда ты по клиентам будешь ходить, забежишь на чай. Договорились?

– Значит, не обижаешься больше? – осклабился Витюша. – Тогда ладно, тогда я пойду. Только вот на наборчик взгляни. Правда, круть?

– Китай по лицензии? – деловито осведомилась Людмила, протягивая руку за крошечным пеналом, в котором нераскрытым веером гнездились отвертки, кусачки, шильце, бокорезы и прочее богатство для практикующего технаря.

Ступин ответил самодовольно:

– Обижаешь, Германия.

– Да ладно. Гонишь, – проговорила она недоверчиво.

– Один момент, – с важным видом Витюша забрал у нее пенальчик, бережно выдвинул из кожушка отвертку, потом вторую и принялся изучать на них надписи.

– Во, во, смотри! – возликовал он, возвращая набор и тыча пальцем в основание инструмента. – Вот тут клеймо ударное, видишь? Штучная работа, прикинь.

– Ты пьяный, Ступин?! – негодующе воскликнула Людка, отдергивая руку. – Теперь у меня столбняк будет!

Пустяшная царапина, но как теперь Миколиной посуду мыть? А еду готовить? В перчатках? Несколько дней неудобств и мучений? Перчатки из латекса она не переносила.

– Не шути так, Валерьевна! Двигай к мойке! Мы это дело сейчас водичкой промоем и зеленочкой зальем, – засуетился Ступин. – Где у тебя зеленка? Или перекись? Или лучше я тебе пластырь дам бактерицидный. Где ж он, зараза, запропастился?

И Ступин снова принялся шарить по карманам, приговаривая, что он дико извиняется и загладит.

– Одни от тебя неприятности, – сердито проговорила Людмила, позволяя компьютерщику пристроить к порезу клейкую полоску, которую тот, наконец, обнаружил в бумажнике по соседству с блистером антиполицая.

– Ты присядь, Валерьевна, посиди. Я вижу, ты вида крови боишься. Есть такая болезнь психическая, забыл как называется, когда крови своей боятся, – тарахтел Витюша, подводя Людмилу к табурету у окна.

– Когда это я крови боялась? – возмутилась Людка, усаживаясь на предложенное место.

Посидеть не помешает. Ноги ослабели, ватными стали. И рука с пластырем тоже мурашками пошла.

Порез на правой руке – это нонсенс. Работая отверткой или хоть вон ножом, сам себе такого не обеспечишь. Если, конечно, ты не левша. Или если только о посторонний предмет не поранишься.

Витя Ступин левшой не был.

Тем не менее рваная царапина неопрятной заживающей запятой бугрилась на его правом запястье. Царапину Людмила видела и раньше. Свежую еще.

Проследив ее взгляд, Витюша криво усмехнулся. Стоя у Людмилиного импровизированного верстака, он рассматривал карандашные рисунки, подаренные Натэллой.

– Ты тут старше, – небрежно проронил он, откладывая в сторону листок с портретом, и Людмила заметила, как изменился его голос. И тон, которым он произнес короткую фразу, тоже сделался другим.

Людмила обвела медленным взглядом привычное домашнее пространство. Такое родное, теплое, милое.

Кажется, ты здорово влипла, детчка. Кажется, всю эту красотень ты видишь последние минуты. И самодельный таймер, и смешные статуэтки из болтов и гаек. И люльку Клашину, едва заметно раскачивающуюся у тебя над головой.

А свою «забавную механику» так и вовсе не достроишь.

Она попыталась подняться на ноги. Ничего не получилось.

Ступин заметил ее движение и развел руками, как бы сожалея.

– А здесь сосед твой отображен, если я не ошибаюсь? Который несчастную консьержку траванул? – поинтересовался Витюша, изучив второй листок. – Похож, весьма и весьма. Кто же его так отсканировал удачно?

– Это не сосед. Это ты, Ступин, – разлепила губы Людмила. – Узнал себя?

– А теперь и ты узнала? В другой ситуации я бы сказал: жаль, но не в нашей, Людочек. В нашей как раз все складывается удачно. Но ты меня удивила, признаюсь. Ты просто космос, Валерьевна, а я тебя недооценил. Что-то Кирюшка задерживается. Вы же с ним на одиннадцать сговорились? Сейчас одиннадцать.

– Кирюшка? – не поняла Людмила.

– Кирюшка Лапшин. А он тебе так и не представился, обормот? Ты его кочегаром вчера назвала. Тонко подмечено.

– А зачем тебе… кочегар? – вновь спросила Людмила, чтобы пустым ненужным разговором заслониться от убийственной правды. Если срочно от нее не заслониться, то раздавит, уничтожит. Сведет с ума.