Рина Осинкина – Сто одна причина моей ненависти (страница 36)

Именно так. Ничья помощь, возможно, и не понадобится вовсе. Даже наверняка не понадобится. Ты просто-напросто сочиняешь хитрые ходы, чтобы Портнов немножко в твоей жизни поучаствовал. Вымучиваешь их даже, а не сочиняешь.

Привыкай, Людмила Домбровски – он не твой. Если до сих пор не привыкла.

Поэтому спокойно и без паники – да какая еще там паника, с чего вы взяли! – следует воспользоваться оставшимся до опасного рандеву временем и рассмотреть ситуацию со всех сторон.

Главный и единственный вопрос, который Людмилу должен всерьез беспокоить, – это каким образом преступник решит аннулировать угрозу в Людкином лице. Навряд ли он вновь прибегнет к ядохимикату, не дурак, он понимает, что никаких жидкостей в его присутствии Миколина пить не будет. Значит, действия убийцы будут более прямолинейными.

Плохо это или хорошо для нее? Ну, как сказать… Вывод напрашивается сам собой: ей следует беречься от удара по темечку чем-нибудь тупым и тяжелым или от ременной удавки, наскоро сооруженной из собачьего поводка. Не стоит выпускать Калугина из поля зрения, и все будет хорошо, Люда.

Но если все будет так хорошо, на чем ты сможешь подловить убийцу? Придется возвращаться к плану А: предложить преступнику чаю. Оставить его наедине с чашками ненадолго, а потом исхитриться, и питье, приготовленное им для тебя, вывести из оборота.

Как вывести? Проблем не будет. Отвлечь его внимание какой-нибудь ерундой и подменить. Чашку с отравой поставить на дальнюю верхнюю полку, с глаз калугинских долой. Это выполнить Люда сумеет.

И смартфон на звукозапись нужно включить, не забыть бы.

Кстати, у старика тоже сейчас имеется время, чтобы над своими действиями поразмышлять.

А не совершила ли ты промашку, пригласив его заранее? Могла бы перехватить его на лестничной клетке, когда он будет возвращаться с променада, взяла бы его врасплох. Теперь преимущества потеряны.

Да, в агенты спецслужб ты, Миколина, не годишься.

Людмила потянулась к таймеру и взвела его, чтобы просто послушать стрекот велоцепи, который ей всегда нравилось слушать. Дробные мягкие звуки ласкали ухо и успокаивали нервы.

Крестик выскользнул наружу, Людмила убрала его обратно за отворот пижамки. Может, на цепочку его нанизать?

Вчера он тоже выбился, а Люда не заметила в суете. Наверное, когда с покрышками возилась – демонтажем и перекаткой с участка на участок. А Карасев заметил. Высказался, насупившись, что нательный крестик не следует носить поверх одежды, чай, не украшение, и, осторожно взяв его двумя пальцами, заправил ей за вырез тельняшки. Смутился. Проговорил: «Я вот тоже на веревочке ношу» – и вытянул из-за ворота рубашки огромный золотой. И вправду – на веревочке, на черном сутаже, вот причуды.

Это все происходило, когда они полицейских ждали. Бэттичка еще не верила, что их с братцем под стражу возьмут, думала, муженек попугать решил, а потом все простит и забудет. Отчего же не забыть, если происшествие без особых жертв закончилось? Ну, ошиблась молодуха, с кем не бывает. Приревновала мужа к падчерице, это ведь так понятно.

Но он сказал Людмиле, кивнув в сторону привалившихся к стене «упырей»: «Хорошо, что так и не венчаны остались. Времени все не находилось, а теперь я рад, что не нашлось. Жаль, однако, что вы за банкиром».

А Бэтти заверещала: «Да врет она все, нету банкира, нету! И в кольце у нее стекляшка, а ты повелся!»

И Людмила не знала, хорошо это или плохо, что мадам Карасева так про банкира верещит.

Скривившись, как от соседского перфоратора, Карасев дождался, когда Бэттичка утихомирится, и продолжил, глядя на Людку исподлобья: «А то, может, бросай своего банкира? Мы тебя на зоотехника выучим, без образования нехорошо в наши дни. А колец таких я тебе два куплю. Или сколько захочешь».

«Я подумаю», – пообещала Людмила. «Точно подумаешь?» «Точно», – повторила она. Лицемерка.

Времени в его распоряжении было немного, но он все успел. А успел потому, что заранее приготовил инвентарь и расходники. Он не предполагал, что эти предметы могут понадобиться так скоро, но и не отвергал подобной возможности.

Стремительных поворотов событий он не любил. Не потому что не успевал за ними, а потому что… не любил. Просто не любил. Ему нравилось смаковать саму подготовку к чему-то значительному и важному, а комкать и спешить – это, считай, убить половину радости, сущее транжирство. Радости в современной жизни совсем мало осталось, особенно для ценителей и знатоков.

Но коли получается так, а не иначе, то следует проявить здравомыслие, поискав преимущества в раскладе, который подсунула вертихвостка-судьба. Он нашел. Отличное преимущество сыскалось. А найдя, он уже не мог уверенно ответить себе на вопрос, а так ли он огорчен сложившимися обстоятельствами?

Пожалуй, нет. Пожалуй, после рассмотрения даже доволен.

Он хотел наблюдать – он увидит. Он хотел убрать с дороги – он уберет. Он хотел окончательно замести следы – у него получится! И все одним разом. Одним большим, одним мощным, насыщенным махом.

А впечатлений вообще получит на год вперед. Или хотя бы на месяц, но и это отличные дивиденды.

Пора на выход или рано еще?

Нельзя явиться слишком рано, это осложнит дело. Даже может совсем испортить. Но и передерживать опасно. Он взглянул на часы.

Голос у Николая Никитовича был донельзя огорченный, а вид растерянный. И пахло от старика тревожно – то ли корвалолом, то ли валерианой с ландышем. Чем-то таким медицинским пахло.

«Сережа, – проговорил он надтреснуто, – ты, наверное, не поверишь, но Людмила Миколина… правда, я не знаю, какая сейчас у нее фамилия, у Людмилы…»

Портнов раздраженно мотнул головой, давая понять, что ему совершенно это не важно. И не важно, и неинтересно.

«Заходите, дядя Коль», – сказал он, отходя в сторонку, чтобы пропустить пенсионера Калугина в глубь квартиры.

Николай Никитович посмотрел вопросительно на Шарика, тот с укором – на Николая Никитовича, оба уставились на Сергея.

– Не могу, некогда совсем, – с сожалением проговорил Калугин. – Я ведь и так с Шаром гуляю позже, чем следовало бы, а он терпит меня, старика. А сегодня еще с Гортензией происшествие случилось… Отравилась животинка чем-то. Подозреваю, что аспарагус решила погрызть, хоть и ругаю ее за это, но разве их, кошек, урезонишь… Опрысканы были мои растения, от плесени пришлось обработать, та еще напасть. Ну и тошнило деточку нашу, просто наизнанку выворачивало, еле откачал. Желудок ей промыл, клизму поста…

– А с Миколиной-то что? – невежливо перебил старика Портнов. – Тоже… аспарагуса наелась?

– Белены она наелась, – с неожиданной злобой отчеканил пенсионер, а Сергей задрал бровь.

Подойдя почти вплотную к Сергею, стоящему в проеме входной двери, пенсионер, понизив голос, продолжил с яростным возмущением:

– Сегодня утром она мне позвонила и сделала заявление… Сделала следующее заявление…

Никитович явно волновался, поэтому Портнов решил, что торопить его не стоит, себе дороже получится, и приготовился терпеливо ждать. Все, что касается бывшей Миколиной и неизвестно чьей нынешней, ему было важно. Зачем-то.

– Да-да, – проговорил он, как бы желая старика подбодрить, и тон его был заинтересованным, но умеренно, как бы из вежливости.

Калугин голосом, в котором сквозили обида и отчаяние, выдохнул Сергею в отворот рубашки:

– Людмила сказала, что у нее есть какие-то доказательства, что Зину прикончил… я.

Сергей обомлел. Что угодно ожидал услышать, но только не это.

– И она пригласила меня сегодня зайти, чтобы эти доказательства предъявить. Поначалу я возмутился и бросил трубку, а потом решил – пойду. И не один, а тебя возьму с собой. Вот пускай в твоем присутствии она все мне и предъявит. Ты ведь не откажешь, а, Сереж? Сходим вместе, разберемся?

Он просительно посмотрел на соседа. Шарик, который уже нетерпеливо переминался с лапы на лапу, слегка потянул поводок, прихватив его клыками. «Погоди, Шар, сейчас пойдем уже», – не отворачивая взгляда от Портнова, произнес Николай Никитович и повторил просьбу: «Ну так как, Сережа, сходим?»

Сосед молчал. Вот так номер. Она что же – следствие по делу открыла? Так сказать, параллельно-независимое? На Миколетту это похоже. Анализировать Людмилины мотивы сейчас не стоит, а вот выводы, которые она сделала, пожалуй, нужно обдумать. При чем тут сосед-пенсионер? И так ли абсурдно ее предположение?

Никитович, не выдержав паузы, сбивчиво продолжил:

– Тебя, наверное, смутило, почему я к тебе обратился… Как бы так несимпатично получается, что я тебя прошу, чтобы ты Людмиле сказал, что я ни при чем, потому что это ты отраву Зинаиде подсыпал… Все не так, Сережа! Я ни единой минуты не верил, что это сделал ты! Просто свидетель разговора нужен, а к кому мне еще обратиться?

«Да хоть к бабе Вале Свешниковой, – с недоумением подумал Портнов. – Ей точно по кайфу будет. И свидетель из нее почти профи», – но вслух проговорил:

– Конечно, мы сходим вдвоем, если вы считаете, что так будет лучше. Хотя я уверен, что это недоразумение.

Недоразумение или факт – совсем не важно. Если Миколетта в своих подозрениях права, ей потребуется защита: не стоит оставаться один на один с преступником, когда обличаешь его в злодеяниях. Портнов подходящая для этого дела кандидатура.

Но, похоже, девочка здорово ошиблась. Если бы Калугин был убийцей, не позвал бы он Сергея сопровождающим, нет, не позвал бы. Потому что Сергей двумя пальцами левой руки придушит вот этого самого пенсионера, если тот отдаленным участком своего стариковского мозга только замыслит причинить вред его девочке. И, наверное, пенсионер об этом догадывается. Не слепой.