Рина Кент – Охотясь на злодея (страница 56)

Их сходство поразительно, но у нее более мягкие черты лица, голубые глаза и медного цвета волосы, волнами обрамляющие ее лицо. Она оглядывается на него с улыбкой, что-то говорит, и он смеется.

Громкий стук отдается в моей груди.

Блять.

Я и раньше видел, как Юлиан смеется, но никогда так: с блестящими разноцветными глазами и всем телом подавшись вперед.

Наверное, это Алина, его младшая сестра, о которой он мне рассказывал.

Он говорил, что она балерина. Значит, за эти четыре года она каким-то образом стала инвалидом или…?

Он поднимает голову, и моя рука сжимается в кулак в кармане, когда наши взгляды встречаются. И хотя нас разделяет целая комната, битком набитая людьми, кажется, будто мы здесь одни.

Его смех рассеивается, и что-то внутри меня вздрагивает и умирает.

Что, блять, это за чертовщина?

Раньше у него всегда автоматически появлялась ухмылка всякий раз, когда он видел меня, а сейчас… он хмурится?

Юлиан разворачивает сестру, обрывая наш зрительный контакт, и везет ее в противоположную от меня сторону.

Этот ублюдок что, избегает меня?

Ярость, гниющая внутри меня, вспыхивает, заливая зрение красным.

К черту.

Если Юлиан думает, что может приходить и уходить, когда ему вздумается, то его ждет жестокое, блять, разочарование.

Что бы между нами не происходило, мы будем придерживаться моих правил, и у него нет права голоса в этом вопросе.

Глава 20

Юлиан

— Они слишком быстро играют, — недовольный голос Али просачивается сквозь хаос, вырывая меня из собственных мыслей.

Серьезно, мне вредно слишком много думать. Честно сказать, я на стену лезть готов.

Поэтому сосредотачиваюсь на хмуром взгляде моей сестры, устремленном на оркестр. Сегодня она выглядит сногсшибательно, хотя это последнее место, где ей хотелось бы оказаться.

И это моя вина.

Мой отец хотел, чтобы я пошел с ним, но я отказался, поэтому он решил использовать Алю как реквизит, выставить ее напоказ, чтобы весь мир увидел, какой он «великодушный», поддерживая медицинские исследования и всю эту чушь. К слову, он ни хрена не смыслит в достижениях в этой области.

Я внимательно следил за ними все эти годы, пытаясь найти адекватное решение, чтобы поставить сестру на ноги, и мы испробовали несколько вариантов, но ни один не увенчался успехом. Поэтому я стал избирательно относиться к любым рекомендациям врачей. Аля смирилась со своей инвалидностью, и я стал крайне осторожен, чтобы не обнадеживать ее понапрасну.

Короче говоря, моя сестра – единственная причина, по которой я вообще присутствую на этом мероприятии.

Я сильно поругался с отцом, требуя, чтобы она осталась в Чикаго. Сильно поругался – то есть, он выбил из меня все дерьмо, и моя спина и грудь покрыты таким количеством синяков, что больно даже дышать.

И хотя отчасти я набрал такую мышечную массу, чтобы удары отца не приносили мне столько боли, он все равно находит способ ее причинять.

— Если хочешь ее защитить, тогда поедешь со мной, — это все, что он сказал после того, как пнул меня в последний раз.

И вот я здесь – играю роль шахматной пешки в его игре.

В основном я беспокоюсь об Але. К черту медицинские исследования. Ярослав – противник несовершенства. Для него это слабость, и хотя он балует Алю, на самом деле он прячет ее от посторонних глаз, вероятно, стыдясь ее инвалидности. Так что тот факт, что он выводит ее в свет, когда вокруг все фракции Братвы, означает, что у него есть скрытый мотив.

И будь я проклят, если позволю ему его осуществить.

— Какое разочарование. Это невозможно слушать, — говорит она, все еще обсуждая музыку, на которую не обращает внимания никто, кроме нее. — Знаю, это стилистический прием, но даже так это халтура какая-то.

— Хочешь, я врежу им ради тебя? — спрашиваю я с ухмылкой, хватая пирожное в форме розы с тарелки, лежащей у нее на коленях.

Она хмурится, но взмахивает рукой в воздухе.

— Не все должно решаться с помощью насилия, Юлик. Я поговорю с ними, когда пойду готовиться к выступлению.

Я проглатываю отвратительно сладкое пирожное и прочищаю горло.

— Тебе необязательно сегодня выступать.

— Я сказала Papa, что выступлю.

— Пошел он к черту, — говорю я шепотом. — Тебе необязательно его слушать.

— Но я правда хочу выступить. Знаю, он привел меня сюда как реквизит, чтобы всем показать, но к черту это, я здесь, чтобы играть на пианино.

Я глажу ее по макушке и приседаю так, чтобы наши глаза были на одном уровне.

— Если ты этого правда хочешь, тогда покажи этим придуркам, что такое идеальный слух и темп.

Она отдает мне честь.

— Я тебя не разочарую.

— Это в принципе невозможно.

— Спасибо, что приехал с нами, — она целует меня в щеку. — Для меня много значит, что ты рядом.

— Я всегда буду рядом с тобой, Аля.

— Знаю, — ее широкая улыбка заразительна, и я бы сделал что угодно, отдал бы свою жизнь, если бы пришлось, только бы сохранить ее в безопасности.

После смерти мамы она – все, что у меня есть.

— Как трогательно. Почему нас не пригласили присоединиться к этим чудесным семейным узам?

Я встаю, расправив плечи, услышав голос Лукаса. Он улыбается мне, но злобно, в то время как мой второй сводный брат, Михаил, хмурится.

У них разные матери и в детстве они воспитывались порознь, но сблизились, в основном потому, что Лукас держит Михаила при себе, как сторожевого пса.

Лукасу около двадцати семи, он худощав и всегда безупречно одет в сшитые на заказ или дизайнерские костюмы. Он покачивает стаканом виски в руке, глядя на нас так, словно мы проблема, с которой нужно разобраться.

— Просто уйдите, — Алина хмурится, свирепо глядя на них.

— Что ты там, блять, вякнула? — рычит Михаил грубым голосом.

Ему около двадцати шести. Он шире Лукаса, нос искривлен после перелома. Говорит с более сильным акцентом, голос грубый от жизни на улицах Санкт-Петербурга перед тем, как его забрали в армию. Они оба там служили. Пошли в самые суровые подразделения спецназа, и только ради того, чтобы доказать свою ценность Ярославу.

Но если Михаил предан нашему отцу, как чертов ребенок с нерешенными проблемами со своим папочкой, то Лукас воткнул бы ему нож в спину, если так сможет оказаться на вершине.

Он бы воткнул нож нам всем, лишь бы править самому. Вот почему я всегда больше остерегался именно этого ублюдка.

— Эй, — я щелкаю пальцами перед лицом Михаила, а затем ухмыляюсь. — Еще раз заговоришь с ней таким тоном, и я отрежу тебе язык.

Он скалится на меня и делает шаг ближе – несомненно, чтобы ударить. Что случится уже не впервые, поскольку наше общение обычно заканчивается исключительно дракой.

Когда я был младше, он всегда надирал мне задницу, особенно учитывая, что тогда он был крупнее и сильнее меня. Однако сейчас мы практически на равных.

— Что такое? — я прикладываю ладонь к уху. — Хочешь, чтобы я снова сломал тебе нос, дорогой братец?

— Ах ты ж ублюдок…

Лукас затыкает его, опуская его руку вниз, а затем улыбается этой своей насквозь фальшивой улыбкой.