Рина Кент – Охотясь на злодея (страница 55)

Даже у того, кто уже какое-то время открыто признает свою бисексуальность?

Ты совершил каминг-аут как би?

Не я, он.

Не уверен. Да и подумай, кого ты об этом спрашиваешь? Я в этом всем такой же новичок, как и ты.

Позволь задать вопрос. Если ему, как мне показалось, понравился минет, судя по тому, как сильно он кончил мне в горло, как думаешь, почему он потом убежал, отказываясь даже смотреть на меня, а затем начал меня игнорировать? Да, опыта у меня в этом нет, но не думаю, что был настолько плох.

Может, ему не настолько это понравилось, как тебе кажется. Но лучше спросить его об этом. Если ты, конечно, все еще хочешь с ним общаться после того, как он кинул тебя в жесткий игнор.

Мое сердце падает в пятки, когда я перечитываю сообщение Гарета, в частности: «Может, ему не настолько это понравилось, как тебе кажется». С того самого дня я только об этом и думал.

Потому что иначе зачем было ему убегать после того, как он сам же и предложил мне переспать?

Ему все же не понравилось? Реальность оказалась хуже его фантазий, и он не захотел продолжать?

Все это время я не хотел ему писать, особенно первым, но теперь набираю несколько слов. Мой палец зависает над кнопкой «Отправить», прежде чем я ее нажимаю.

Я

Закончил играть со мной в игры?

Он не читает мое сообщение.

Будто вычеркнул меня из своей жизни.

И ярость, гниющая под моей кожей, вырывается наружу, заполняя все вокруг.

Час спустя я уже расхаживаю по залу на благотворительном вечера. Вашингтон, округ Колумбия, – место выбрано случайно, но было тщательно подобрано как нейтральная территория для всех присутствующих фракций.

Особняк, превращенный в зал для дипломатических приемов, источает элегантность со стальным стержнем. Колонны из светлого камня возвышаются, как часовые, под потолком, украшенным нарисованными облаками и золотой отделкой, призванные произвести впечатление на собравшихся здесь мужчин.

Русских – в основном американского происхождения, как и я. Лишь немногие родились в России и выросли там, как моя мама, и в основном это люди уже старшего возраста.

Я следую за отцом, обмениваясь приветствиями с людьми, которым он меня представляет, и в его взгляде мелькает гордость.

— Познакомьтесь с моим сыном.

— Вы знакомы с моим сыном?

— Это моя гордость и радость, Вон.

Недавно мама делала то же самое, представляя меня деловым партнерам Ивановых – ее семьи.

И она, и папа продолжают нахваливать меня, мой интеллект, мои достижения, то, как им «повезло», что у них есть я, и мне приходится физически сдерживать себя, чтобы не ослабить галстук-бабочку моего смокинга.

Я делаю все на автомате, играю свою роль, растворяясь в окружающей обстановке, чтобы игнорировать бурлящий внутри дискомфорт.

Хрустальные люстры проливают теплый свет на отполированные полы, поблескивая на усыпанных драгоценностями запястьях и резко отсвечивая от запонок. На заднем фоне звучит классическая музыка – Прокофьев, кажется, – но никто ее по-настоящему не слушает. Мелодия плывет над залом, как напряжение, готовое вот-вот лопнуть.

Гости переговариваются приглушенными, резкими голосами, и хотя звучит это все непринужденно, это далеко не так. Это место – не что иное, как минное поле.

Мужчины из всех фракций Братвы усеивают пространство в своих сшитых на заказ костюмах, с их отрепетированными улыбками и ястребиными глазами, которые слишком часто стреляют в сторону выходов.

Слушая, как говорит знакомый отца, я улавливаю настороженные выражения лиц, едва заметные взгляды и то, как некоторые мужчины постарше держат руку поближе к пиджаку, даже потягивая шампанское.

Все выглядит как дипломатический вечер, но пахнет дымом перед огнем.

И дело не только в противостоянии Нью-Йорка и Чикаго – а во всем в целом.

Внезапно зал взрывается тихим ропотом, когда входит Ярослав, за которым следуют те, кто, как предполагается, являются лидерами его Братвы. Охране вход в зал запрещен, но лысые люди с ним выглядят скорее как телохранители, нежели как лидеры.

— А вот и змея, — дядя Адриан подходит к папе, тихо говоря: — Не спускай с него глаз. Он что-то замышляет.

Папа прищуривается.

— Я знаю.

— Мне не нравятся его тайные сделки с влиятельными семьями поблизости от нашей территории.

— Значит, нам нужно заключать свои собственные.

— На данный момент это невозможно. Такие семьи, как Девенпорты и Каллаханы, сотрудничают только со своими.

— Ярослав родился пустым местом на улицах Москвы и прожил как крыса большую часть своей молодости, — папа сужает глаза в сторону чикагского лидера. — Он зашел так далеко только благодаря тому, что как паразит использовал состояние своего тестя, так что он определенно не «свой».

— Возможно, но значит у него есть козыри, которые позволили ему заключить с ними сделку.

Это явно нехороший знаком.

Папа и дядя Адриан замолкают, но многие другие перешептываются о Ярославе. Его не любит ни одна из других фракций, но его уважают, или, вероятно, боятся, потому что многие другие лидеры выстраиваются в очередь, чтобы поприветствовать его.

Но никто с нашей стороны к нему не подходит, что вполне понятно, учитывая вражду между нами.

Возможно, она началась уже давно, но укрепилась после того нападения на лагерь. Ярослав думает, что это наших рук дело, а папа думает, что за этим стоит Чикаго.

Я же не совсем в этом уверен.

Мне всегда казался странным тот инцидент, и я старался докопаться до правды, но в итоге натыкался лишь на то, что только подтверждало выводы моего отца. Он уверен, что именно Ярослав взломал систему охраны и послал людей убить меня, и это была лишь счастливая случайность, что Юлиан поймал пулю вместо меня.

Хотя с точки зрения папы в этом есть смысл, в реальности это маловероятно. Да, в их отношениях отцовской любовью и не пахнет, но Ярослав не стал бы подвергать такой опасности своего наследника – не пошел бы на такой риск.

Но опять же, это лишь мои догадки, и на данный момент для них нет никаких доказательств.

— Морозов, Волков, — мужчина с абсолютно белыми волосами и крепким телосложением прорезает небольшую толпу, окружающую нас, хотя ему и не нужно этого делать, так как они сами расступаются перед ним.

Лидер бостонского ответвления.

Дядя Адриан кивает в знак приветствия, а мой отец говорит:

— Марков.

— Что за кислые мины, джентльмены? — он говорит с сильным русским акцентом, затем следует раскатистый смех, когда он щелкает пальцами официанту, который чуть не спотыкается, подбегая к нему. Марков берет два бокала шампанского и протягивает их моему отцу и дяде Адриану. — Давайте выпьем за новое начало.

Папа берет бокал, но не подносит его ко рту.

— Не в том случае, если он здесь. Я тебя предупреждал.

— Ну, ну, — Марков, восторженный хозяин данного вечера, машет рукой. — Не держись за старые обиды. Это на тебя не похоже. Кроме того, в знак доброй воли Димитриев привез свою дочь-инвалида, чтобы выразить свою поддержку. Из самого Чикаго вез ее, что уже неслыханно, учитывая, как сильно он ее опекает. Меньшее, что ты можешь сделать, это быть к нему немного снисходительнее. Ради меня, хорошо?

— Я не пойду ни на какой компромисс, — безапелляционно заявляет мой отец, но я не обращаю на него внимания, – мой взгляд прикован к Ярославу.

Мои губы приоткрываются, когда в дверь входит последний человек, которого я ожидал здесь увидеть.

Юлиан.

Его не было в списке гостей. Я уверен в этом, потому что одержимо проверял его, надеясь непонятно что найти.

Но он действительно здесь.

Мое сердце сжимается, воздух в легких перехватывает, а в ушах звенит, полностью заглушая разговоры вокруг меня.

Каждая крупица моего внимания направлена на него.

На нем черный костюм, туго натянутый на мышцах, без галстука, верхние пуговицы его белой рубашки расстегнуты. Волосы зачесаны назад, выражение лица бесстрастное – почти скучающее – пока он везет перед собой девушку в коляске в потрясающем розовом платье.