Рина Каз – Сладкая жизнь (страница 4)

Он рискнул бросить взгляд через плечо, в щель между ступенями.

В слабом свете, что пробивался из топки печи, он увидел её спину. Худую, хрупкую, вздрагивающую от подавляемых всхлипов. Она была так мала в этом полумраке, залитая грязной водой, среди разбросанной муки. Не героиня, не бунтарка, пришедшая бросить ему вызов. А просто девочка. Его девочка.

И в этот миг сердце его сжалось от боли, такой острой и чудовищной, что он едва не застонал. Перед ним стоял не просто беспорядок и испорченные припасы. Перед ним стояло её желание. Первое, самое искреннее и беззащитное желание, рождённое не из каприза, а из чего-то глубокого, унаследованного. Желание быть ближе. К нему. К печи. К памяти матери.

Он увидел не дерзкую девчонку, а тень Маргарет. Ту самую, что когда-то, много лет назад, тоже впервые, робко подошла к печи в доме её отца. И он, молодой Фридрих, тогда стоял точно так же в стороне, затаив дыхание, боясь спугнуть её счастье.

Разница была в том, что тогда он подошёл, обнял её сзади и прошептал на ухо: «У тебя получится, золотце моё». А сейчас он швырнул её надежду в стену.

Рывком оттолкнувшись от стены, он тяжело, словно каждый шаг давался невероятным усилием, поплёлся наверх. Он не мог смотреть больше. Не мог вынести этого зрелища – её горького, безмолвного труда по собиранию осколков их сломанного общего мира.

Он поднялся в кухню, хлопнул дверью. Прошёл в свою комнату и упал на кровать, уткнувшись лицом в подушку.

Когда Агата, закончив уборку, поднялась из подвала, в доме стояла гнетущая тишина. На кухне за столом сидели отец, Клара и Йохан. Они не разговаривали, но в воздухе висело невысказанное напряжение – они перебрасывались краткими, колючими взглядами, полными взаимных упрёков.

Но стоило Агате переступить порог, как все три пары глаз разом уставились на неё. Молчаливое, тяжёлое недовольство, витавшее между ними, теперь обрушилось на неё единым фронтом.

Фридрих сидел, ссутулившись, его натруженные руки лежали на столе неподвижно. Взгляд был уставшим и пустым, но когда он поднял его на дочь, в глубине вспыхнула знакомая Агате старая боль.

Клара откинулась на спинке стула, скрестив руки на груди. Её тонкие губы были плотно сжаты, а во взгляде читалось холодное, почти злорадное ожидание. Она первая нарушила тишину, и её голос прозвучал резко, точно удар ножом:

– Ну, героиня наша пришла. Пол подвала теперь липнуть к ногам будет от твоего «шедевра»?

Йохан сидел, отвернувшись к окну, но по напряжённой спине было видно, что он слышит каждое слово. Он не вступался, не оборачивался. Его молчаливая отстранённость была хуже любого упрёка.

– Подвал убран? – спокойно, почти отстранённо спросил отец, не отрывая тяжёлого взгляда от Агаты.

– Да, – коротко ответила она, опустив глаза на свои сцепленные, всё ещё испачканные мукой пальцы.

– Подойди ближе, – сдавленно произнёс Фридрих, и его сжатый кулак медленно лег на стол. – Это ты что, у нас теперь юный пекарь?

– Я… я просто хотела…

– Просто хотела… – протянул он, и в его голосе зазвучала усталая, набрякшая болью насмешка. – В этом доме хлеб пекут только я. И твоя мать пекла. – Он отпил из глиняной кружки, вода показалась ему горькой. – Свою мать ты у нас отняла. И что же, решила занять её место у печи?

– Отец, я же…

– Молчать! – рявкнул Фридрих, и Агата вздрогнула, будто от удара. – Хлеб, я смотрю, у тебя получился. Весь пол в подвале им измазала. Свинья.

Агата потупила взгляд, чувствуя, как горячая волна стыда поднимается к щекам.

– Я просто хотела…

– Что ты хотела? – Фридрих внезапно ударил кулаком по столу. Дерево глухо ахнуло, тарелки звякнули. – Хотела напомнить, как это – терять самое дорогое? Хлеб… – Он фыркнул, и в этом звуке была вся горечь мира. – Твоя мать отдала за него жизнь. За возможность ставить его на этот стол. А ты… ты пришла испоганить её память своим убогим баловством.

– Пап, она же просто… – начал Йохан, но отец резко оборвал его.

– Молчать! Ты всегда её защищаешь! – Его глаза, налитые кровью, впились в Агату. – Она родилась, и её не стало. Понимаешь? Одна жизнь – за другую. Неравноценная замена.

Слёзы жгли глаза Агаты, но она не позволяла им скатиться, глотая солёный комок обиды.

– Я не виновата, – выдохнула она, сама не веря, что осмелилась это сказать.

Наступила мёртвая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Фридриха.

Он медленно поднялся. Он был огромным и страшным, заслоняя собой скудный свет кухонного окна.

– Виновата. Каждый твой вздох – напоминание. Каждая слеза, которую я проливаю в темноте. – Он подошёл вплотную. От него пахло хлебной закваской и горем. – Ты никогда не подойдёшь к печи. Никогда не прикоснёшься к моей муке. Никогда не осквернишь память о ней своим неумелым прикосновением. Поняла?

Агата кивнула, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как сжимается горло.

– С сегодняшнего дня, после школы – прямо домой. Никаких гуляний с Фридой. Будешь помогать Кларе по хозяйству. А о печи забудь. Навсегда.

Он отвернулся от неё, тяжело опустился на стул и уставился в пустую тарелку. Разговор был окончен.

Агата стояла ещё мгновение, потом развернулась и побежала наверх, в свою комнату, прикусив губу до крови, чтобы не закричать. А на кухне Клара тихо, с ледяным удовлетворением произнесла:

– Надо же, даже хлеб испечь нормально не может. Ни на что не годна.

В тот день Агата поняла. Поняла раз и навсегда. Что как бы она ни старалась – отец, брат и сестра никогда не полюбят её. Никогда.

Спустя час, когда в доме всё стихло, а её собственные слезы иссякли, она услышала осторожный скрип половиц у своей двери. Дверь приоткрылась без стука, и в щель на пол бесшумно упал небольшой, аккуратно завернутый в чистую тряпицу сверток. Тень за дверью тут же исчезла.

Агата подошла, подняла сверток. Развернула. Внутри лежал кусок хлеба – не тот, что испекла она, а отцовский. Кусок был небольшим, но ровным, как будто его отрезали с особой аккуратностью. К хлебу была прикреплена записка, наспех начертанная знакомым угловатым почерком:

«Чтобы не сдохла с голоду. И не ной».

Агата прижала хлеб к груди. Он был черствым и холодным, но в тот вечер он согрел её больше, чем любая печка. Это была не просьба жить от умершей матери, а суровое, неловкое «живи» от сестры, которая, казалось, желала ей исчезновения.

Глава 3. Небельгассе, 17

♫ Îles Jordan Critz

Утро выдалось таким же серым и промозглым, как и всегда. Туман висел над Линцбургом плотной, непроглядной пеленой, скрывая концы улиц и превращая знакомый путь в лабиринт из призрачных очертаний. Агата, не спавшая уже который час, молча наводила порядок в доме, как и велел отец.

Протирая пыль с тяжёлой дубовой консоли в коридоре, она не заметила, как из соседней комнаты вышла Клара. Они столкнулись плечом к плечу.

– Совсем не видишь, куда идёшь? – тут же прошипела Клара, размахивая перед самым носом сестры мокрой, грязной тряпкой. – Ты у нас ещё и слепая, оказывается.

– Прости, пожалуйста, я правда не заметила тебя, – пробормотала Агата, отступая на шаг.

– Лгунья! – Клара с силой пнула жестяной таз у ног Агаты. Вода грязным мыльным следом хлынула на пол, мгновенно затекая в щели между потемневших досок.

– Зачем ты это сделала? – взвизгнула Агата, тут же опускаясь на колени и пытаясь ладонями собрать растекающуюся лужу.

В коридоре появился Йохан.

– Что за крики? – его голос прозвучал резко, но тут же смолк, когда он увидел «потоп» и Агату на полу. Он молча подошёл, выхватил тряпку из рук бездействующей Клары и, опустившись на корточки, стал помогать сестре вытирать воду.

– Это ты сделала? – не отрываясь от работы, он бросил короткий взгляд на Клару.

– Ещё чего! Это вон кто, – фыркнула та, указывая подбородком на Агату. – Она не только глухая, но и слепая. Не заметила собственного таза.

– Неправда, – тихо, почти шёпотом, выдохнула Агата.

Йохан посмотрел на неё, на её белые от напряжения пальцы, на лицо Клары, искажённое злорадством. Что-то в нём дрогнуло. Он поднялся, взял Клару за руку и с отвращением вложил ей в ладонь мокрую тряпку.

– Агата, идём. Нас звал отец. – Он ткнул пальцем в грудь Кларе. – А ты – убери тут всё. Чтобы сияло.

Не добавив больше ни слова, он развернулся и уверенным шагом зашагал в сторону выхода во двор, даже не оглянувшись, чтобы проверить, идёт ли за ним Агата.

– Ты пожалеешь об этом, – проскрежетала Клара, сжимая в руке мокрую тряпку. – Оба пожалеете.

Агата ничего не ответила. Она лишь бросила на сестру короткий, ничего не выражающий взгляд, швырнула свою тряпку в пустой таз и пошла за братом, в промозглый, туманный двор, навстречу зову отца.

– Спасибо. – сказала Агата, когда они с Йоханом вышли из дома.

– За что? – Я сделал так, как должен был поступить любой.

– Да, но не любой бы сделал тоже самое. – сказала Агата, всматриваясь в лицо Йохана.

– Йохан. – раздалось громогласное эхо из-за угла дома.

– Пошли – сказал Йохан и за ткань рукава потянул Агату за собой.

Они вышли из-за угла. Фридрих Фальк, замахиваясь большим топором, рубил поленья пополам, заготавливая дрова на зиму.

– Ты звал нас? – спросил Йохан, останавливаясь на почтительном расстоянии.