Рина Каз – Сладкая жизнь (страница 3)

Она сидела так, слушая потрескивание дров в печи, и вдыхала знакомый, уютный запах горящего дерева, который вместе с теплом медленно наполнял подвал. Этот запах был главным и единственным, что по-настоящему успокаивало её здесь. Это была любовь, которой ей так не хватало.

Утро следующего дня выдалось на удивление солнечным. После нескольких недель бесконечных дождей и тумана небо над Линцбургом стало чистым, пронзительно-голубым, и ослепительно яркое, хоть и нежаркое осеннее солнце светило вовсю.

Агата, как всегда, ждала Фриду на перекрёстке у старого фонарного столба. Лучи солнца играли в её волосах, отогревая щёки.

– Привет, подружка! – Фрида подбежала, запыхавшись, и сразу обняла Агату за плечо, широко улыбаясь. – Посмотри, какая сегодня замечательная погода! Словно сам город умылся!

Агата фыркнула, но её глаза сияли. Она поймала руки подруги и резко рванула на себя.

– Да что там замечательная, – засмеялась она, начиная кружить Фриду. – Это самая прекрасная погода за последние месяцы! Просто дух захватывает!

Девочки, сцепив руки, закружились посреди улицы, подставив лица тёплому солнцу. Их смех, звонкий и беззаботный, звенел в хрустальном воздухе, разносясь по мокрым крышам и смывая вчерашнюю тяжесть. Они кружились, пока у них не закружилась голова, и рухнули на влажную после ночного дождя, но уже согретую солнцем траву обочины, продолжая смеяться и глядя в бесконечную чистую синеву над головой.

– Что у нас сегодня? – спросила Фрида, вставая и отряхивая юбку от прилипших травинок – Опять арифметика у Бруно? Или снова эти чёртовы даты по истории?

– Нет, – ответила Агата, вставая с земли и поправляя потёртую лямку сумки. – Сегодня природоведение. С мадам Бреннер.

Фрида скривилась, как от кислого яблока.

– Опять про червей и плесень?

– Ага, – кивнула Агата. – И про то, как дождь размывает почву.

– Ну мы и везунчики, – хмыкнула Фрида, но тут же подмигнула. – Зато после уроков – мы. И никаких червей. Только мы с тобой.

Агата достала из сумки кусок ароматного хлеба, разделила его по полам и дала одну половинку Фриде.

– Ммм… – протянула Фрида, вдыхая аромат. – Как жаль, что твой отец так редко печёт.

– Да, – вздохнула Агата, и тень легла на её лицо. Но уже через мгновение оно озарилось решимостью. – Но я обязательно научусь печь его сама! – воскликнула она.

– Да, это будет здорово, когда ты откроешь свою пекарню! – Фрида захлопала в ладоши. – Я буду твоим самым первым и самым постоянным клиентом, вот увидишь! Буду приходить каждый день и съедать все твои булочки!

Агата счастливо улыбнулась и запрокинула голову, чтобы посмотреть на солнце. И в этот миг на её лоб упала прохладная, круглая капля.

– Что? – удивилась она, моргнув. Ещё одна капля упала на её руку. Сверху, сквозь редкие листья клёна, проглядывало по-прежнему ясное небо. – Грибной дождь! Бежим!

Они понеслись по улице, под редкими тёплыми каплями, падающими с совершенно чистого неба. Солнце слепило глаза. Фрида, спотыкаясь, хрипела от смеха. Агата толкала её в спину, торопя.

За углом уже виднелась серая школьная стена.

После школы Агата вернулась в пустой дом. Тишина встретила её густым, неподвижным воздухом. И тогда она вспомнила утренний разговор с Фридой. В глазах у неё блеснули те самые огоньки – упрямые и решительные.

Она собрала на кухне муку, дрожжи, соль, взяла кувшин с водой и спустилась в подвал. В печи тлели угли. Она подбросила охапку дров, дождалась, пока пламя разгорится, и принялась за дело.

Дрожащими руками она отмерила муку. Это была не просто мука. Это была пыльца памяти, мельчайшая субстанция того мира, где мама была жива. Агата представляла, как те же самые частицы оседали на тёплых, умелых руках Маргарет. Она замешивала не просто тесто – она замешивала свою тоску, свое одиночество, свою яростную, невысказанную потребность быть ближе к той, кого она никогда не знала.

Тесто вышло липким и непослушным. Оно липло к пальцам, к столу, словно не желая принимать в себя её неумелую любовь. «Вот и я, – с горькой усмешкой подумала Агата, – липну к этой семье, а они от меня отскакивают, как от чего-то чужеродного». Но она не сдавалась. Она месила, вкладывая в каждый движение немой вопрос: «Прими меня. Сделай меня частью себя. Дай мне форму, какую хочешь, только позволь принадлежать».

Агата месила его, кряхтя от усилий, как когда-то видела у отца. Но вместо упругого, гладкого шара у неё получалась бесформенная, мокрая масса. Она подсыпала ещё муки, потом ещё – тесто стало тугим, как камень. Пришлось добавить воды.

В итоге ком всё же собрала. Положила его в деревянную миску, прикрыла тряпкой и поставила в тёплый угол у печки. Ждать.

В подвале было тихо. Только часы стучали на стене да потрескивали поленья. Агата сидела на скамье и смотрела, как тень от огня пляшет на стенах. Она представляла, как отец войдёт, удивится и, может быть, улыбнётся. Может, даже скажет «молодец».

Через час тесто поднялось. Не так высоко, как у отца, но поднялось. Агата радостно смахнула его в форму и сунула в печь. Жар ударил в лицо.

Доставать пришлось железной лопатой. Хлеб вышел кривой, с одним пригорелым боком. Но пах он… пах он как настоящий. Тёплый, хрустящий, своий.

Она отломила горбушку. Мякиш внутри был влажным и липким – не допёкся. Но это был её хлеб. Она его сделала. И это было главное.

Агата сидела на тёплых каменных ступенях подвала, с гордостью жуя свой первый, ещё тёплый хлеб. Корочка хрустела на зубах, а сердце пело. Услышав, как скрипит дверь и голоса семейства, вернувшегося домой, она вскочила, сжимая в руках своё творение, готовясь показать его.

Но шаги на лестнице были слишком тяжёлыми. Свет от лампы в руке отца отбросил на стену огромную, колеблющуюся тень.

– Что тут происходит? – рявкнул Фридрих, его голос, грубый и уставший, ударился о низкий потолок подвала, заглушая даже треск поленьев в печи.

Он тяжело спустился на последнюю ступеньку, его фигура заслонила весь свет. Взгляд скользнул по рассыпанной муке, грязной миске, мокрому пятну на полу и наконец упал на Агату, прижимающую к груди неровную, подгорелую буханку.

– Я… я испекла хлеб, – выдохнула она, пытаясь поймать его взгляд, но он смотрел не на неё, а на беспорядок. На дрова. На муку.

– Мои дрова, – он произнёс тихо, и это было страшнее крика. Он сделал шаг вперёд, и Агата инстинктивно отступила к печи. – Моя мука. Моя печь.

Его рука резко взметнулась. Агата зажмурилась, ожидая удара. Но он не ударил её. Он вырвал буханку из её рук и с силой швырнул её в каменную стену.

Раздался глухой, влажный звук. Хлеб разлетелся на куски, рассыпавшись по полу жалкими, дымящимися крошками.

– Убери, – прошипел Фридрих, его глаза были пусты. – Чтобы ни пылинки. И чтобы я больше этого не видел.

Наступила тишина. Было слышно, как затаив дыхание, стоят на лестнице Йохан и Клара.

Йохан, затаив дыхание, и слышал всё: глухой удар хлеба о стену, леденящее молчание, сдавленное рыдание сестры. Его собственное сердце бешено колотилось, а ноги будто вросли в ступени. Он видел, как Агата, вся сжавшись, молча собирала крошки с грязного пола.

Внутри него поднялся крик. Кричало всё: разум, сердце, кровь. Кричало, чтобы он спустился, встал между отцом и сестрой, поднял этот униженный, разбитый хлеб и сказал что-то. Что-то важное. Но он видел спину отца – огромную, сгорбленную, но от этого не менее хрупкую. Он видел, как дрожат его плечи. И Йохан понимал: его вмешательство не остановит боль, а лишь обрушит на Агату новый шквал гнева, а отца – в бездну ещё большего отчаяния.

Он не сделал ни шага. Он просто стоял и слушал, как скребутся по полу пальцы его сестры, и чувствовал себя величайшим предателем. Предателем по отношению к Агате, которую он клялся защищать. И предателем по отношению к отцу, чью боль он понимал, но принять не мог. Эта двойная вина разрывала его на части.

Клара, затаившись в тени, сжимала перила так, что пальцы побелели. И впервые за долгие годы в её душе, вместо злорадства, шевельнулось что-то похожее на страх. Не страх перед гневом отца, а страх от осознания той бездны горя, что разверзлась в этом подвале. Она видела, как хлеб, этот символ жизни и тепла, разлетелся о стену, как когда-то разбилась их семья. И она поняла, что ненависть отца к Агате была даже сильнее, чем её собственная. Это была титаническая, всепоглощающая сила, способная уничтожить всё на своём пути, даже память о матери. И на мгновение ей стало жаль не себя, и даже не Агату, а того папу, который когда-то смеялся, обнимая их с мамой. Его больше не существовало. И виной тому была не только смерть жены, но и невыносимая тяжесть вины перед дочерью, которую он так и не смог простить – ни её, ни себя.

Фридрих Фальк не пошёл наверх. Гнев, что вытолкнул его из подвала, разбился о каменные ступени и рассыпался тяжёлым пеплом где-то у него в груди. Он замер в тёмном пролёте лестницы, прислонившись лбом к прохладной, шершавой стене, и слушал.

Слышал, как за его спиной стихли рыдания. Как послышался мягкий шорох – это она, Агата, стала на колени. Слышал, как её пальцы, осторожные и жадные, скребут по грязному полу, собирая крошки, эти жалкие остатки её первого хлеба. Его хлеба. Его муки. Его дров.

Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, впиваясь в застиранную ткань штанов. В горле стоял ком, горький, как полынь. «Свинья», – прошипел он сам себе мысленно, повторяя только что брошенное дочери слово. Но это слово ударило теперь по нему самому.