Рина Каз – Сладкая жизнь (страница 1)
Рина Каз
Сладкая жизнь
Пролог.
1858 год
♫ Îles Jordan Critz
Туман, опустившийся над Линцбургом, полз по земле, окутывая плотным одеялом дома по пояс, заглядывая в окна и скрывая двери под собой, будто стирая саму возможность входа. Поздняя осень не порадовала теплом, а утопила город в слезах неба – бесконечном, мелком дожде, что не смывал грязь, а размазывал её по стенам, по стёклам, по лицам тех немногих, кто ещё осмеливался выйти на улицу. Водные потоки бежали вниз по улочкам, увлекая за собой слои смытой с улиц глины и пожухлых листьев. Первый снег, контрастируя своей хрупкой, почти девственной белизной, падая, тут же таял, смешиваясь с грязью.
Громкий женский вопль разрезал полуночную тишину, спугнув ворон с крыш соседних домов. Он доносился из дома на Келлерштрассе, из самого конца улицы, где деревянные фасады уже почти сгнили от сырости, а стёкла в окнах были покрыты слоем грязи и пыли. Дом №9 – кособокий, с провалившейся крышей и подвалом, выходящим прямо на мостовую, из щелей двери которого сочился слабый свет свечи. Крики длились часами, бесконечно тянущимися в ночной мгле, а затем резко стихли. Наступила тишина – такая глубокая, что слышно было, как дождь стекает по желобам. Заливистый крик младенца прервал внезапно накатившую, такую оглушающую тишину.
В ту ночь, пожертвовав своей жизнью, но подарив новую, ушла Маргарет Фальк – жемчужина, что так и не засияла. Её имя сулило чистоту, ценность, свет, а фамилия – Фальк – обещала крылья, взлёт, свободу сокола. Но жестокая правда жизни распорядилась иначе. Трясущимися от бессилия руками она провела по маленьким щёчкам, коснулась крошечного носа, едва дотронулась до пухлых губ младенца. Слёзы катились по её щекам, застилая глаза водянистой пеленой. Воздух в комнате был густым, пропитанным потом, кровью и чем-то ещё – запахом конца. Она не могла встать. Не могла дышать глубоко. Сердце билось, как будто пыталось вырваться наружу, чтобы убежать от того, что должно было случиться. В тот миг она поняла: её путь закончен. Она не увидит, как дочь сделает первый шаг. Не услышит, как она назовёт её «мамой». Она прижала младенца к груди, насколько хватило сил, и прошептала:
– Моя маленькая… светлая девочка Агата… Прошу… живи…
Её рука опустилась. Дыхание оборвалось. Свеча, что так отчаянно била ярким огнём, резко потухла, окутывая комнату во мрак. Тишину разорвал не крик Фридриха, нет он застрял в горле, превратился в стон, а разорвал тишину – плач. Тонкий. Пронзительный. Плач новорождённой Агаты.
Семилетняя Клара прижалась лбом к холодной деревянной двери, за которой стонала её мама. Каждый крик, доносившийся из спальни, впивался в девочку ледяными иголками. Она сжимала в руках тряпичную куклу – подарок матери, – пытаясь найти в ней хоть каплю утешения.
– Всё будет хорошо, золотце, – шептала ей нянька, пытаясь отвести от двери. – Мама скоро поправится.
Но Клара вырывалась и снова прилипала к щели, сквозь которую пробивался слабый свет свечи и слышался тяжёлый, прерывистый стон отца. Она чувствовала себя крошечной, беспомощной мышью, запертой в клетке, пока мир вокруг рушился. Она молилась, чтобы мама перестала кричать. Чтобы этот ужас закончился.
И ужас закончился. Крики резко оборвались, и наступила звенящая тишина, страшнее любого шума. А потом раздался новый звук – тонкий, пронзительный писк. И тогда нянька, забыв про Клару, перекрестилась и прошептала:
– Слава Богу, ребёночек жив.
Дверь распахнулась, и Клара увидела отца. Его лицо было мокрым от слёз и пота, а глаза – пустыми, как два тёмных колодца. Фридрих медленно опустился на колени. Пальцы впились в одеяло, которое ещё хранило теплоту тела, запах Маргарет. Он не смотрел на дочь. Смотрел лишь в пустые глаза жены. Плач Агаты не стихал. Он становился всё настойчивее, беспомощнее.
«Живи», – прошептала Маргарет. Это слово повисло в воздухе – не благословение, а приговор.
Фридрих закрыл глаза. За окном туман, непроглядный и вечный, врос в стёкла, стирая границы между домом и сырым чревом Линцбурга. Город принял свою дань. И замер, тяжело дыша, в ожидании следующей.
Часть 1. Глава 1. Пятый класс
Агата сидела за последней партой, прильнув лбом к прохладному стеклу, и глядела в окно, подперев голову рукой. Сентябрь выдался дождливым и промозглым. За стеклом снова – серая пелена, чёрные, тяжёлые тучи и яростные порывы ветра, гнувшие голые ветви. Агата не слушала учительницу, а наблюдала, как в вихре кружились листья. Красные, оранжевые, зелёные, жёлтые – вся осенняя палитра сливалась в безумный, яркий танец. Листья метались, сливаясь в вихрь, образуя мимолётные, замысловатые фигуры.
Она завороженно смотрела, как один особенно яркий, багряный листочек оторвался от общего потока и отчаянно полетел прямо к ней, шлёпнувшись в преграду между ними – в холодное стекло. Агата медленно приложила ладонь к тому месту, где он ударился, в знак приветствия. Резкий холод окна мгновенно пронзил её тёплую кожу.
– Смотри, эта сумасшедшая опять с природой разговаривает! – злорадно раздался голос сбоку.
– Ага, самая настоящая заклинательница тухлых листьев, – тут же подхватил другой, и по классу прокатился раскатистый, глумливый смех.
Агата очень медленно повернулась. Спокойно посмотрела прямо на Клауса Герке – в глаза, не моргая. Потом, чётко, демонстративно, широко показала ему язык.
Стало тихо.
Никто не ожидал такого.
Смех резко оборвался.
Она не сказала абсолютно ни слова.
Только снова развернулась и уткнулась лбом в стекло, словно возвращаясь к тому, кто мог её понять.
Учительница, мадам Бреннер, хлопнула ладонью по столу.
– Тишина! – её голос дрожал. – Клаус, к доске. Сейчас же.
Клаус встал, хихикая, но пошёл. Агата слышала, как он шепчет по пути:
Агата не обернулась, только сжала в кармане кусок вчерашнего хлеба, который испёк её отец.
После уроков Агата шла вдоль покосившегося деревянного забора, прижимая к груди потрёпанную тетрадку. Осенний ветер трепал её волосы, пытаясь вырвать страницы, но она крепче прижимала тетрадь. Возле калитки, прислонившись к ржавому столбу, её ждала Фрида – единственная подруга из класса, в слишком лёгком для этой погоды пальто.
– Агата, как ты? – спросила Фрида, тут же закусив покусанную губу. – Я слышала, Клаус опять тебя доставал?
– Всё в порядке, – сказала Агата, вымученно улыбнувшись, но глаза оставались тёмными и усталыми. – Я просто не обращаю на него внимания.
– Я думаю, тебе надо сказать Йохану – настаивала Фрида, ёжась от порыва ветра. – Он же как твой старший брат, просто обязан за тебя вступиться.
– Я не держу зла на Клауса, – Агата погладила ладонью потертую обложку тетради. – Ты же знаешь, что его отец сильно болен и лежит в кровати уже пять лет, не вставая.
– Но это не повод оскорблять тебя! – Фрида пнула камень, и тот с характерным плюхом утонул в луже, разбрызгивая грязные капли.
– Глупенькая ты, – покачала головой Агата, и вдруг её лицо озарилось тёплой улыбкой. – Вот возьми.
Она сняла свой шарф – толстый, вязаный, пахнущий корицей и домашним теплом – и ловко укутала Фриду, закрывая голую шею от пронизывающего ветра.
– Ну что ты, – попыталась запротестовать Фрида, но уже машинально уткнулась носом в мягкую шерсть. – Мне совсем не холодно.
– Да, только твоя кожа стала как у ощипленного гуся, – рассмеялась Агата, ткнув пальцем в мурашки на шее подруги.
Девочки громко засмеялись, пригнувшись от нового порыва ветра, который сорвал с ближайшего дерева последние жёлтые листья.
– Идём, – сказала Агата, хватая Фриду за рукав пальто. В её голосе вдруг появилась тревожность. – Мне нужно успеть домой, а то отец разозлится.
Агата и Фрида шли, шлепая по лужам, усеявшими Келлерштрассе. Из открытой двери трактира «У золотого льва» вырвался густой запах кислого пива и тушеной капусты, смешавшись с вечным запахом конского навоза. Где-то рядом слышался резкий стук молотка по металлу – это в своей мастерской работал жестянщик. Эти звуки и запахи были фоном всей её жизни, такими же привычными и неизменными, как хмурое небо Линцбурга.
Девочки жили на одной улице, и каждый их день начинался и заканчивался этим нехитрым маршрутом – от дома до школы и обратно. Но сегодня, словно сговорившись с осенним ветром, они не шли, а неслись по мокрым улицам, смеясь так звонко, что даже хмурое небо, казалось, светлело на мгновение. Ветер хлестал в лицо, дождь царапал кожу, но девочки смеялись громче, чем шум непогоды.
Их ноги шлепали по лужам, поднимая фонтаны брызг – грязных, искрящихся, беспечных. Капли оседали на поношенных ботинках, цеплялись за подол пальто, но разве могло это испортить их настроение? Они смеялись, раскинув руки, ловя ртом холодный воздух, и в этот момент дождь был не проклятием, а частью их маленького праздника.
Фрида внезапно сжала пальцы Агаты, глаза её сверкнули озорным огнём – и, прежде чем та успела вскрикнуть, резко дёрнула вперёд.
Мир опрокинулся, закружился в безумном вихре, и они вместе шлёпнулись в раскисшую лужу, подняв всплески грязи. Ледяная вода мгновенно залилась за воротники, пробралась под колготки, заставив Фриду взвизгнуть от неожиданного холода. Вода хлынула через края старых ботинок, ледяными ручейками пробежала по ногам, но это только развеселило их ещё сильнее.