Рина Брайер – Переплетая вечность. Цена памяти (страница 2)

— Хорошо, — кивнула я и сделала глоток.

Следующий клиент пришёл на три минуты раньше. Я успела вернуться в кабинет и машинально расправить плед на кресле напротив, когда в дверь осторожно постучали.

— Войдите.

Дверь приоткрылась, и в проёме появилась девушка лет двадцати семи — ухоженная, собранная, с небольшой сумкой на плече. Она улыбнулась, но улыбка была дежурной, надетой по привычке.

— Я к вам, — неуверенно сказала она.

— Проходите, — кивнула я.

Она села, аккуратно поставив сумку у ног, и сразу же поправила прядь волос — жест нервный, автоматический. Я отметила это, как и то, что она старается держать спину прямо, как на собеседовании.

— С чего вы хотели бы начать сегодня? — спросила я.

Девушка задумчиво посмотрела в сторону окна.

— С родителей, наверное, — тяжело выдохнула она.

Я не перебивала.

— Они постоянно недовольны, — продолжила девушка. — Моей работой, моей жизнью, тем, что я до сих пор одна.

Она пожала плечами, пытаясь сбросить напряжение.

— И вы чувствуете себя виноватой? — уточнила я.

— Да, — быстро ответила она. — Хотя понимаю, что не должна.

Я сделала пометку в блокноте. Почерк был ровным, привычным. Я писала эти слова сотни раз.

Мама. Папа.

Слова отозвались странной пустотой — как комната, в которую ты заходишь и понимаешь, что мебель когда-то была, но её давно вынесли. Я знала, что у меня есть родители, но если попытаться представить их лица — в голове возникала пустота.

— Они часто звонят? — спросила я, возвращая внимание к клиентке.

— Почти каждый день, — усмехнулась она. — Иногда кажется, что я живу не своей жизнью, а их ожиданиями.

Я кивнула.

— И что вы чувствуете, когда разговор заканчивается?

Она задумалась.

— Опустошение и злость. Но больше — стыд.

Я снова записала.

Стыд.

В голове мелькнула мысль — чужая и неуместная:

А если бы родители позвонили мне… я бы ответила? Или не узнала их голоса?

Я отложила ручку.

— Мы можем попробовать сегодня сосредоточиться на границах, — сказала я. — На том, где заканчиваются их ожидания и начинаются ваши желания.

Она кивнула, явно благодаря за направление.

Приём шёл спокойно. Мы говорили о детстве, о фразах, которые слишком долго звучат в голове, о страхе разочаровать. В какой-то момент она вскользь упомянула бывшего.

— Он говорил почти то же самое, — сказала она. — Что я слишком сложная и что со мной тяжело.

Я почувствовала лёгкое, почти незаметное напряжение в груди.

— Как вы восприняли эти слова? — спросила я.

— Странно, — ответила она после паузы. — Словно я должна стать кем-то другим, чтобы меня любили.

Я кивнула, сохраняя нейтральное выражение лица.

Любили.

Слово всплыло остро, болезненно, но без образа. Не лицо. Не голос. Только ощущение утраты, как от вырванного с корнем зуба: ты не помнишь боли, но знаешь, что она была.

Когда приём подошёл к концу, девушка выглядела спокойнее. Она поблагодарила меня и ушла, чуть увереннее, чем в начале.

Я осталась одна. Несколько секунд сидела неподвижно, глядя на пустое кресло напротив. Потом закрыла блокнот и провела ладонью по обложке — жест заземляющий, знакомый.

Я знала, кем я была здесь. Знала, что делаю. Я умела слушать чужие истории и помогать раскладывать их по полочкам.

И всё же, под всем этим, жило странное чувство: будто в моей собственной истории кто-то аккуратно вырвал несколько страниц после той аварии прошлой осенью.

Тогда я очнулась в больнице.

Без рывка, без крика, без того судорожного вдоха, который показывают в фильмах. Просто в какой-то момент поняла, что лежу. Что над головой — потолок с мелкой трещиной в углу. Что в носу щекочет резкий запах антисептика, а тело ощущается странно — как чужое, тяжёлое, не до конца подчиняющееся.

Я не сразу поняла, где нахожусь. Сначала отдельные ощущения: холод, свет, чьё-то прикосновение к запястью. Затем звуки и приглушённые голоса.

И только потом пришла мысль: со мной что-то случилось.

Я попыталась вспомнить, что именно, но голова отозвалась тупой, вязкой болью. Мысли расплывались, не желая складываться в цельную картинку. Казалось, что я проснулась посреди фразы, начало которой кто-то аккуратно вырезал.

— Всё в порядке, — сказал высокий мужчина в белом халате, заметив, что я открыла глаза. — Вы в безопасности.

Я хотела спросить, что произошло, но язык едва слушался. Слова выходили медленно, с усилием, будто я училась говорить заново.

Позже врачи объяснили: авария. Скользкая дорога. Удар. Потеря сознания. Сотрясение. Ничего критического. Повезло.

Амнезия, по их словам, была нормальной реакцией организма на произошедшее.

— Такое бывает, — резюмировали они. — Память постепенно вернётся.

Они говорили это слишком спокойно. И я только растерянно кивала в ответ, не понимая, чего ждать.

Воспоминания возвращались медленно. Иногда ночью, иногда — внезапно, посреди разговора. Я могла вдруг вспомнить имя медсестры, дорогу до работы до последнего поворота или то, что люблю кофе без сахара. Но между этими островками памяти зияли пустоты.

Я помнила события, но не помнила, кем была в них.

Родители погибли давно. Это я знала. Бывший существовал, но в больницу так и не пришёл. Рядом всё это время была лишь Меган.

Помню, как впервые увидела её у больничной койки — в пальто, которое та так и не сняла и с чашкой остывшего кофе в руках. Она улыбалась слишком старательно, будто боялась, что, если перестанет, мне станет хуже.

— Привет, я так рада, что ты жива, — сказала она тогда. — Ты меня узнаёшь?

Я посмотрела на неё внимательно. Она была маленького роста, с хрупкой, почти прозрачной фигурой, словно созданной из фарфора.

Её лицо было знакомым. Где-то внутри отозвалось что-то спокойное, почти родное.

— Да, — ответила я после паузы. — Ты… Меган.

Она выдохнула с облегчением и отвернулась, делая вид, что ищет салфетки в сумке.

Потом она рассказала мне всё, что могла. Кто я, где работаю. Что мы коллеги и дружим уже несколько лет.

Меган не давила и не торопила. Если я что-то не помнила, она просто говорила: