Рика Иволка – Хайноре. Книга 3 (страница 4)
– Девочка…
Отец опустился на колени рядом с кроватью, прикоснулся к щеке Лессы, словно бы уже прощался с нею, и Берту стало не по себе. Что-то укололо его в груди. Такое он впервые ощутил, когда стащил у матери несколько монет, чтобы купить Мышке засахаренных цветов на ярмарке.
– Папенька… я умираю?
Лесса так пронзительно захныкала, что даже Берт на мгновение поверил ей. Вот же актриса. Жестокая будет из нее женщина, права была мамка. Мава, было дело, рассказывала сыну, как кормилица Лессы жаловалась ей, дескать лордская дочка очень уж сильно прикусывает ей сосок при кормежке. Так и говорила – еще зубы не прорезались, а уже кусает, что волчонок.
– Поторопи лекаря! – рыкнул отец няньке, и та мигом исчезла за дверью.
Хоть ждал лорд от своей женушки не девчонку, а парня, терять ее все ж таки не хотел, понял Берт. Интересно, что если его, Берта, на какой-нибудь славной битве мечом насмерть пырнут, будет отец по нему, нагулу своему, пусть и вскорости узаконенному, так убиваться?
– Почему ты не спишь?
– Да я… это…
– Уходи. Я разберусь.
– Да, отец…
– И спасибо, что позвал.
Берт кивнул и поспешно вышел. И все-таки… это было ужасно плохо. То, что он сделал ради Мышки… так нельзя. Как бы чего дурного не случилось, как бы не случилось чего дурного…
Утром Мышка, печально вздыхая, сказала ему, что так ничего и не нашла в кабинете лорда, оттого Берту стало еще гадше. Получается, зазря врал отцу, зазря втягивал Лессу. Ей-то хорошо, вокруг ней теперь все скачут и бегают. Лекарь поит ее мятным взваром, нянюшки подбивают перины и носят прямо в постель любимое печенье, чтоб хоть как-то подбодрить несчастную девочку. По поместью уже ходят слухи, дескать, бедная дочь лорда, унаследовавшая все, казалось бы, только от отца – и темный волос, и глаза, и улыбку, – похоже умудрилась-таки прихватить кое-что от матери, да не красоту ее неземную, а хворь. Только Берт ходил и вжимал голову в плечи под тяжестью вины. Эх, к мамке бы сейчас… отчитаться ей, признаться во всем, пусть выпорет, пусть наругает, но зато грех отпустится, зато стыд пройдет, раз сознался. Но сознаваться было некому.
Днем он все никак не мог заставить себя сидеть за книжками, ждал тренировку, где мог бы сбросить все напряжение и злость. Но и там его не ждало ничего хорошего. В отместку за дурной поступок, невзирая на то, что отец заставил Берта за него извиниться, наставник поставил его драться с деревянным противником, оттачивать уже известные приемы, пока кровь из жопы не брызнет. Для новых знаний он, дескать, еще не дорос. Словом, стоял Берт и уныло дубасил своей деревянной палкой-мечом по манекену, пока Лесса купалась в отеческой любви, на которую был так скуден их общий родитель. А Мышка вовсю ворковала со своим рыцарем. Ишь, подумал Берт, наблюдая за тем, как она мнется перед статным взрослым мужчиной, бросает ему робкие взгляды, а он что-то говорит ей, снисходительно улыбаясь. Вчера еще ревела, как ранняя вдова, по своему медальону, а сегодня уже все позабыла, выходит?
– Бабы… – Берт сплюнул, безуспешно пытаясь воткнуть свой тупой клинок в землю. – Суки, все как одна.
На том он зарекся вестись на бабьи слезы. Будет тебе урок, остолоп, сказала бы мать. Уж она всегда ему говорила – Мышка из тебя еще веревочки повьет, знай-знай. И вот пожалуйста. Идиот!
Берт со всей злобы жахнул по манекену – раз-раз-раз и еще раз, – представляя при этом, что на месте деревянного тупицы перед ним стоял настоящий тупица, из плоти и крови, и с его рожей. А потом представил сира Вароя, как сносит ему седую башку, яйца ему отрезает, а хрен на блюде с бантиком преподносит Мышке – на, дескать, лакомись, так ведь хотела!
Он так увлекся воображаемым отмщением, что не заметил, как на расстояние вытянутого клинка подпустил к себе человека.
– Твоей бы ярости нашим солдатам на севере.
Берт испуганно отскочил, наставив свой смешной клинок на внезапного врага. Им оказался сир Варой.
– Вот так? Мне остается только защищаться?
Рыцарь медленно отступал назад, попутно вытягивая из-за пояса меч – настоящий, а не игрушечный.
– Даю тебе пару минут, чтобы взять что-то получше этой игрушки.
Берт мгновение мешкал, думая, что об этом скажет наставник, и не решит ли он после такого и впрямь уехать в столицу. А потом бросил деревянную палку и побежал к стойке с настоящими мечами, с которыми обычно занимались гвардейцы.
Бой начался внезапно. Рыцарь напал, стоило Берту вооружиться как надо, и ему оставалось только обороняться. Стальной клинок был куда тяжелее деревянного, ему бы время привыкнуть, помахаться с манекеном, но Варой из Шэлка был бурей, нахлынувшей в самый неожиданный момент, он был настоящем боем, которого так хотел Берт, и с которым в итоге, конечно же, не справился.
Битва кончилась так быстро, что он не успел даже сделать и пары выпадов, которым обучил его сир Ганн. Растерялся, да еще эта предательская дрожь в руках и не пойми откуда взявшийся страх, хладнокожей змеей свившийся в груди. Он никогда не боялся тренировок, злился из-за неудач, злился, когда сир Ганн словно вымещал на нем свое неудовольствие от жизни, ненавидел его за тычки и тонкие насмешки. Но не боялся. А этот рыцарь с настоящим мечом вдруг заставил его обомлеть. Берту стало гадко, он все ждал, что этот проходимец из Шэлка поступит так же, как и Ганн – понасмешничает над вчерашним служкой и пойдет по своим делам.
– Вставай, – вместо этого сказал рыцарь, протягивая ему руку. – Я покажу тебе пару приемов. Обещай запомнить их и отточить. Уговор?
Берт кивнул. Так началась их первая тренировка. Вторая и третья случились в тайне ото всех поздним вечером за пределами крепости, на маленькой полянке, недалеко от охотничьих угодий. Они не говорили ни о чем, кроме боя, меча и выпадов, никак не представились друг другу, не испросили разрешения заниматься у лорда. Просто все как-то само пошло, и в конце концов Берт даже перестал так сильно ненавидеть этого человека. Даже Мышкины причитания о том, какой же он красавчик и как ее к нему тянет, уже не так сильно его злили. Все пустое – главное, теперь хоть кто-то показывает ему настоящий бой, настоящие приемы, которые, как говорил рыцарь, не раз спасали его на войне и в стычках на большаках.
– А… каким был ваш первый бой? – однажды спросил Берт, когда они сидели на поваленном бревне у полянки и пили брагу из фляги рыцаря.
– Я сунулся в дрязги двух лордов на востоке Королевства. Дурным мальцом был. Крепко получил в тех схватках, но выжил. Мне было столько же, сколько тебе сейчас.
Берт с завистью промычал себе под нос и стукнул кулаком по бревну. Вот как… Может, не взялся бы за него лорд-отец, так он бы тоже сдуру бросился б на войну? И хорошо, когда в тебе благородная кровь течет, и плохо – поровну.
– Первый бой редко бывает славным. – Рыцарь опустил тяжелую руку на плечо Берта. – Хорошо, если просто целым останешься. Не торопись. Поучись сначала хорошенько.
– А вы… только с мечом умеете?
Сир Варой хохотнул.
– А тебе, значит меча уже мало?
Берт молча пожал плечами, и рыцарь вздохнул:
– Ну, еще кое-что умею. Успею – поучу и этому.
Он понимал, что сир, конечно, очень рискует, пока возится с ним в тайне ото всех, а особенно от лорда. Только не понимал – почему? Чего ему с сына кухонной девки? Пущай и с благородной половинкой. Может, он что-то в нем увидел? Сердце такого же рыцаря и воина? Эти мысли грели Берта, когда он опять сидел часами за книгами. Когда хаживал мимо детской, где его сестричка строила из себя страдалицу, совсем, видно, позабыв о том, что собиралась с Бертом в садочке мечу учиться. Так увлеклась отцовской и всехней лаской да своей важностью, а может и вовсе поняла, что истинная ее сила и власть вовсе не в твердой руке, что держит меч, а в бабьих слезках да вздохах.
А потом случилась беда.
Когда за Бертом пришли отцовские гвардейцы, он чуть сердце собственное не выплюнул. Подумал – все, прознал тятька о его тайных встречах с рыцарем. Конец. Высечет. Да только почему стражу послал, а не слуг?.. Почему повели не в кабинет, а ниже? Совсем низко, в подвалы, где Берт ни разу не был – не пускали. А теперь…
Его вели по сырому каменному коридору к комнате, откуда доносился теплый свет. Здесь было тяжко дышать, в груди давило от страха, но Берт шел, хоть и едва поднимая ноги. Что он сделал такого? Ужели это из-за тренировок? Но разве ж это преступление? Он хотел было что-то спросить у стражника, идущего рядом, но, поймав его суровый безучастный взгляд, передумал. Наверное, там впереди его ждет отец, наверное, хочет о чем-то важном поговорить без ушей и свидетелей, вот у него и спросишь.
Но в каменном мешке его ждал не отец. Стол, два стула, на одном незнакомый мужчина. И все. Никого больше.
– Вы, – сказал незнакомец, указав на стражников, – прочь. А ты, – указал на Берта и на стул напротив, – садись.
Берт подчинился.
– Ты сильно провинился перед отцом, мальчик мой.
Сидевшего перед ним мужчину он и впрямь никогда не видел. А может и видел, но не приметил – очень уже он был… непримечательный. Низкорослый, щуплый, в плечах даже Берт уже был его шире. Коротко остриженные соломенные волосы, серые глаза, увитые сеткой морщин, забитых пылью и грязью – такое Берт видал у мужиков и баб после пахоты в полях. Яростное летнее солнце, особенно жестокое в долине, за долгие месяцы труда в поле выжигало молодость с их лиц, кожа сгорала, краснела и лопалась от волдырей, а со временем шла трещинами так, что даже молодые девицы потихоньку обращались в старух.