Рика Иволка – Хайноре. Книга 2 (страница 7)
И тут же очнулся – с улицы донесся хриплый каркающий крик. Биро вскочил, стряхивая остатки сна, и бросился на улицу.
Ведающая лежала на заиндевевшем мху возле своей хижины. Из раны на шее текло бурно и влажно, шел пар, подсвеченный лежащей рядом с телом Старой Гримы свечой, все никак не гаснущей в луже крови. Маленькая ножка придавила фитилек к земле. Свеча потухла, почти сразу затихла и ведающая. Нора склонилась над старухой, усердно вытирая свое оружие о ее шерстяное платье.
– Ты… ты что натворила?.. – изумленно прохрипел Биро, разом вдруг потеряв и сон, и голос.
Желтоглазая выпрямилась, жутко усмехаясь окровавленным ртом.
– То, что вам давно следовало, идиотам. Стоит бабе нарядиться в кости, коренья и сухие чресла, как все! Ведьма, пути ведает, знания знает. – Повстанка сунула северянину в руку бумажный сверток. – На, вот, изучи. Уверена, в ее каморке таких бумажек навалом. А еще королевского золотишка.
«Сын конунга здесь», – было нацарапано в письме. Биро перечитал несколько раз, борясь с желанием ударить себя, чтобы, наконец, проснуться. Потом бумагу из его рук выхватил проснувшийся Лис.
– Небось где-то в лесу у них условленное дуплишко. Там записочки и оставляла. – Нора насмешливо улыбнулась. – Для фалавенцев, ежель вы еще не смекнули.
Биро посмотрел на брата, тот был задумчив, мрачен и, похоже, растерян.
Потом они вошли в хижину, откуда разом будто бы выдуло все тепло, и поворошили в каморке. Сверху навалено сухих трав, мешков с луком и картошкой, вяленого мяса. А вот под этим всем и прятались заморские богатства северной ведуньи. Столько здесь всего было, что глаза разбегались, будто жила тут не ведьма, а сорока, таскающая в гнездо все блестящее от слюдяных камешков до явно не островных украшений.
– Может… ей и впрямь это в дань приносили…
– Ага. – Нора снисходительно посмотрела на Биро. – И бумагу ей тоже в дань приносили. На растопку.
– Зачем резала ее? – бесцветным голосом спросил Бриган, до того пугающе молчаливый. – Можно было хорошенько допросить.
Хайноре, наконец, рассказала все с самого начала. Оказывается, пока они с братом послушно выполняли наказы ведьмы, желтоглазая обшарила и облазила все, до чего смогла добраться, и уже заподозрила неладное. Потом Биро с Бриганом уснули, Старая Грима ушла к себе в каморку и что-то долго там делала. Нора прикинулась спящей, а сама краем глаза следила. Ведьма в конце концов тихо вышла из-за шторки и прокралась наружу. Нора смекнула, что Грима, видно, торопилась в лес, послание оставить соколиным плащам. Желтоглазая не будь дурой шмыгнула следом и поймала ее почти у порога, стала допрашивать, куда, мол, она собралась, покуда обряд не кончен, что это за бумажонка у ней в руках. Но ведунья отвечать не стала, сразу кинулась на Хайноре. И той пришлось защищаться.
– Пришлось, значит, – недоверчиво пробормотал Биро. Уж очень он сомневался, что старуха вот просто так на нее кинулась. Кто на кого еще кинулся… Но Нора невозмутимо пожала плечами. Хочешь верь, мол, хочешь морду вороти. Все равно ведунью о том, как все было, теперь не спросишь.
Пока Бриган рылся в вещах мертвой Гримы в поисках еще чего-то полезного или важного, Нора суетливо перебирала колдовские склянки. Открывала их, нюхала, что-то даже брала на язык, сумасшедшая. Биро ни за что бы не рискнул такое пробовать, но их ведьма-повстанка, похоже, знала, что делает, или же сама по себе была просто-напросто совершенно безрассудной – тут с Хайноре всегда сложно было понять наверняка.
– Все не то, все не то… – бормотала.
– Что ты ищешь?
– Не твоего ума забота, – отмахнулась повстанка. – Иди, вон, проследи, чтоб Грима ваша не вздумала воскреснуть.
Хайноре засмеялась своей дурной шутке, а Биро только покачал головой. Он давно уже научился пропускать ее колкости мимо ушей, хотя раньше, когда они только познакомились, северянина это жуть как злило. Нора и чувство вины, глубокое, как Северное море, научили его смирению большему, чем учит фалавенский Отец Всесоздатель своих священников.
Когда они снова вышли на поляну, стало светать. Старуха быстро остыла на морозе, даже лужа крови загустела и пошла инеем.
– Что с ней делать? – спросил Биро.
Конунг посмотрел на тело Гримы. В тени трех фигур, склонившихся над ней, ведающая казалась еще более усохшей.
– Так оставим. Волки придут, сами разберутся.
– Верно, – кивнула Нора. – Обглодают, где надо, фалавенцы и не поймут, от чего старуха преставилась.
Лицо желтоглазой казалось серо-белым в свете занимающегося рассвета, оттого еще ярче на нем горели плохо стертые следы крови.
– А это что? – Биро нахмурился. – Совсем озверела?
– Если бы. Эта дура сама мне пальцы свои кровавые в рот сунула. Уж не знаю, зачем. Язык хотела выдрать?
Северянин помрачнел. Он знал. Как и Бриган, который не стал молчать:
– Ну, принимай поздравления, девка. Теперь ты ее наследница.
– Чего-о-о?
– Того. Ведающие так силу свою передают. Через кровь. Когда помирают. Решила, видно, что ты на ее место отлично сгодишься, такая же погань.
Бриган перешагнул через охладевшую Гриму и уже без должного к этому месту благоговения зашагал прочь. Нора расхохоталась ему вслед, будто слабая на разум, и не переставала смеяться, пока троица не вышла с Поляны Дев обратно в лес. А брат так уверенно шел вперед, что Биро даже задумался спросить – не увидел ли он все-таки во сне тот самый утерянный путь?
Но так и не решился.
Глава 4. Пир и боль
Вестей с материка больше не было – Нарок Младший зазря морозил нос, каждый день по нескольку часов карауля на скале. Груни невесело шутил, что однажды парень так срастется с моряцким рогом, что не отдерешь. Станет, дескать, новым северным божеством – Нарок-Вперед-Смотрящий.
Рунлейв было не до шуток. Старая Грима чуть не отдала ее сына фалавенцам и тем самым едва не лишила Север последней надежды. А мать чуть не погубила сына, да простят ее боги и новый конунг.
Жутко. Одно дело пускать потроха для устрашения, выкладывать дымящимися кишками мистические знаки и рисовать кровью на снегу, как делали далекие предки. Северяне использовали эти ритуалы, чтобы хорошенько запугать фалавенцев. А теперь материковые показали, на что способны… Умаслили одну из старейшин, обратили ее в свою веру, отвернули от Севера и его богов. Вот, что жутко на самом деле. Хуже только, если однажды от горцев отвернутся сами боги, сманенные блеском фалавенских шпилей. Жрица надеялась не дожить до этого злого дня.
После похода к Старой Гриме, три раза ей плюнуть огнем в оба глаза, сын стал еще мрачнее. Он подолгу запирался в ее, а теперь уже своем, кабинете, не просил ни еды, ни меда, сидел там, что-то планировал или просто предавался тяжким думам – Рунлейв не знала. Она лишь продолжала делать то, что делала до его прихода: заботилась о стариках и молодняке, отправляла сильных на охоту, Груни с молодцами велела продолжать дело Эйтрага – расчищать заваленные пещеры в горах. И где только носит безумного сына Зверозуба? Ужели она и его на смерть отослала?.. Две недели… должен вернуться со дня на день.
Однажды Рунлейв столкнулась у кабинета сына с желтоглазой мерзавкой, которая тоже пыталась достучаться до конунга, видно, чтоб носом своим острым поводить. Из любопытства или по поручению материковых хозяев – того жрица не знала. Но Бриган и ее не пускал даже после угроз лишить Север поддержки повстанцев. Тут уж даже жрица поняла, что девка больше болтает, чем правду говорит – едва ли у нее так много власти среди материковых крыс. Увидев мать конунга, гадина принялась потешаться над ее сыном, дескать, засел там слезы лить, а бабам опять все за него решать. Не надоело ль вам, говорит, матушка, птенца своего, что лунь, выхаживать? Пора бы сбросить все на его плечи, пусть принимает ответственность и правит.
Потом желтоглазую сморила лихорадка. Ярок сказал, что, помирая, старая ведунья напоследок вложила в девчонку свою силу – вот, стало быть, тело ее и начинает меняться. Что ж, ежели оно так и есть, то либо потустороннее сожрет эту змею, либо она сбросит шкуру и переродится с полнолунием в глазах. Причудлива судьба, думала жрица, посылая к лихорадочной свою воспитанницу Марну. Ну, одно хорошо – на время недуг избавил их всех от яда, что обильно источала вокруг себя эта де Мельн.
Так они и жили. Сын сидел в своем кабинете, верный пес Ярок, жаждущий то ли искупления, то ли топора-избавителя, стерег его дверь. Маленькая девчушка, невестка Рунлейв, изредка высовывалась из своей комнатки – любопытство или скука гнали ее к общей зале. Иногда она общалась с простыми северянами и даже порывалась, хоть и не без робости, помочь девушкам, но жрицу отчего-то избегала.
Так они и жили, в неопределенности и ожидании. Рунлейв ждала от сына большей помощи, большей деятельности, некогда присущей его отцу, но лезть с наставлениями не торопилась. Чувство вины еще глодало ее за губительный совет идти к Старой Гриме – лучше матери пока помолчать, дать сыну справиться самому.
Все решилось после одной драки, которую устроил Груни и Ярок у кабинета конунга. Волчонок обычно тих и задумчив, но иногда – может, в прилив или полную луну – мороки кусают его под хвост, и тогда Груни способен на многое. К примеру, явиться к кабинету конунга и попытаться войти, хоть Бриган и дал наказ его не беспокоить и гнать пришельцев прочь. Ярок же собирался исполнить наказ во что бы то ни стало. А Груни во что бы то ни стало хотел сей же час видеть нового хозяина островов и испросить, почему он ничего не предпримет во имя свободы Севера. Не затем, дескать, мы тебя ждали, чтоб ты по комнатам, что мышь в погребе, прятался.