Рик Янси – Монстролог. Все жуткие истории (страница 86)
Он упал. Вот он стоял и ревел так же громко, как ветер, который трепал его длинные всклокоченные волосы. А в следующую секунду уже был на коленях в снегу. Вместе с ним упал и его голос.
– Теперь пошевеливайся, Уилл Генри. Пошевеливайся.
И я пошевеливался – с палаткой. Я вбил колышки, натянул веревки, навесил старую палатку на стойки. Потом я затащил в нее Чанлера, пока монстролог приходил в себя на том самом месте, где он упал. Это была медленная работа в темноте – в абсолютной темноте, – медленная работа с онемевшими руками и замерзшими ногами. Чанлер так притих, что я приложил ладонь ему под нос, чтобы проверить, дышит ли он. Я какое-то время оставался в палатке вместе с ним, безудержно дрожа, свернувшись около его вонючего одеяла, мелко вдыхая грязный запах умирающего человека. Должно быть, я задремал, потому что следующее, что я помню, это сидящего около меня Уортропа. Я не открывал глаза, притворяясь спящим. Я не боялся его. Я был слишком голоден, слишком замерз и был слишком опустошен, чтобы что-то чувствовать. Ужас уступил место тупому равнодушию. Я не чувствовал ничего – вообще ничего.
Он ласково взял мои ладони в свои. Его теплые губы коснулись костяшек моих пальцев. Он подул на мою омертвевшую плоть. Он энергично растирал мои голые ладони между своими. Начала восстанавливаться чувствительность, а вместе с ней и ощущение боли – это доказательство жизни. Он крестом сложил мои руки у меня на груди, придвинулся и обнял меня своими длинными руками. Я чувствовал на шее чудесное тепло его дыхания.
«Он тебя просто использует, – сказал я себе. – Он тебя просто использует, чтобы не замерзнуть».
Мои родители погибли при пожаре. Они сгорели заживо. А я теперь умру от холода. Они от огня, а я ото льда. Умру в руках человека, который несет ответственность и за то, и за другое. Человека, для которого я всего лишь обуза.
«Ты молод, – говорил он мне. – Ты еще услышишь, как оно позовет тебя».
Теперь я думаю, что он был неправ. Думаю, что оно уже позвало меня.
И теперь оно лежало рядом, обнимая меня.
Часть тринадцатая
«Настоящая опасность»
Проснувшись, мы увидели сверкающую белизну. Тучи, которые висели над нами целую вечность, унес неутомимый ветер, и рассвет настал на фоне сапфирового неба. Несколько часов беспокойного отдыха почти никак не убавили нашей крайней усталости; мы выкарабкались из палатки и равнодушно взирали на этот новый мир, как огородные пугала на громадный осенний небосвод.
Уортроп показал налево.
– Ты знаешь, что это такое, Уилл Генри? – спросил он осипшим голосом.
Я покосился туда, куда был направлен его палец.
– Что?
– Я, конечно, могу сильно ошибаться, но, по-моему, это то, что люди называют солнцем. Которое встает на востоке, Уилл Генри. Это означает, что вот там запад, там север, а там юг!
Он хлопнул ладонями. В торжественной тишине леса звук оказался очень громким.
– Вот так! Гораздо холоднее, но и гораздо светлее, да? Сегодня мы покажем хороший темп и уже не будем ходить кругами! Пошевеливайся, Уилл Генри, давай паковаться. – Он заметил, что я уставился на него. – Что такое? В чем дело? Разве ты не видишь? Нам все удастся!
– Мы заблудились, – заметил я.
– Нет, – настаивал он. – Мы просто не туда попали! – Он принужденно рассмеялся – это была неуклюжая пародия на смех. – Ты не улыбаешься. Я так редко пытаюсь шутить, Уилл Генри, своей улыбкой ты мог бы меня поощрить.
– Я не хочу поощрять, – ответил я и опустился на корточки, чтобы достать из земли колышек.
– Понимаю. Ты все еще переживаешь из-за вчерашнего вечера. Знаешь, я наговорил лишнего: на самом деле я так не думаю. Я всегда признавал твою полезность, Уилл Генри. Ты всегда был для меня незаменимым.
– Для этого я живу, сэр.
– А теперь ты притворяешься.
Я покачал головой. Я говорил искренне.
Это вовсе не была беззаботная прогулка, как виделось монстрологу. Снега в некоторых местах нападало на пять футов, попадались сугробы в мой рост, я проваливался в них по пояс, и приходилось беспомощно ждать, пока доктор опустит Чанлера и вытащит меня. В полдень мы остановились и стали горстями заталкивать снег в свои разгоряченные рты. Я минут двадцать терпел нытье Уортропа о снегоступах, думая при этом, что мы сами легко могли бы соорудить из веток что-то похожее. Солнечный свет едва ли смягчил холод, каждый новый шаг по глубокому снегу давался не столько физическим, сколько волевым усилием. Мы шли в правильном направлении, но все равно могли находиться еще в десятках миль от цивилизации. Я перестал беспокоиться. К середине дня меня охватила глубокая летаргия. Все, чего мне хотелось, это свернуться и уснуть. Я даже перестал чувствовать холод. Более того, начал потеть.
Я уже подумывал о том, чтобы снять толстую шерстяную фуфайку, когда меня окликнул Уортроп.
– Уилл Генри, посмотри-ка туда.
Высоко над верхушками деревьев парили несколько черных точек, величественно нарезая круги на восходящих потоках воздуха. Грифы, как их называл сержант Хок.
– Теперь надо пошевеливаться! – сказал доктор, направляясь прямо в их сторону. – Где есть падальщики, Уилл Генри, там есть – или скоро будет – и падаль. Если мы поспешим, то вечером сможем поесть по-королевски!
И мы поспешили, пробираясь по неподатливому снегу, и наши мышцы возмущались, когда нам приходилось продираться через скрытые под снегом корневища и подлесок. Мы уже были на пределе дыхания и сил, когда добрались до точки, над которой патрулировали падальщики. Это была высокая белая сосна, и на верхних ветвях устроились несколько их собратьев; они были так же безмятежны, как дьяконы, собравшиеся на дневную трапезу.
Их еда висела, запутавшись в самых верхних ветвях. Его руки были распростерты, а ноги сдвинуты, как у распятого Христа, голова склонилась на плечо, пустые глазницы смотрели на невидимый горизонт. С нашей наблюдательной точки в сорока футах внизу он выглядел очень маленьким, не больше меня. Он был похож на ребенка, который ради забавы забрался на дерево и застрял у верхушки: выше лезть не мог, а спускаться боялся.
Я видел блестящие латунные пуговицы на его распахнутой куртке, треплющуюся на ветру разорванную рубашку и клубок замороженных кишок, которые блистали в солнечных лучах. Пока я смотрел, один из стервятников повернул свою лысую голову к лицу человека, повел ею свойственным падальщикам странно непристойным движением и вырвал из открытого рта человека язык.
Мы нашли нашего пропавшего проводника.
– Ты сможешь это сделать, Уилл Генри? – спросил доктор.
– Думаю, да, сэр.
– Нет. Без «думаю». Ты сможешь это сделать?
Я кивнул, симулируя уверенность.
– Да, сэр.
– Хороший мальчик.
Я набросил на плечо моток веревки и начал тяжелый подъем. Ствол у сосны был скользкий, толстые внизу ветви по мере подъема становились тоньше.
– Лезь сбоку, Уилл Генри, не под ним. Он, должно быть, окостенел… Осторожно! Смотри, что ты делаешь, мальчик. Эта ветка треснула – я даже отсюда вижу! Осторожно, Уилл Генри, осторожно!
Ветер тянул меня за плечи, резал мне щеки, пел у меня в ушах. Я смотрел только на свою добычу и не опускал глаза вниз. Когда моя голова поравнялась с подошвами его сапог, я остановился передохнуть; у меня болели руки, и онемевшие ноги не чувствовали под собой тонкую ветку.
– Выше, Уилл Генри, – крикнул монстролог. – И в сторону. А так он упадет прямо на тебя!
Я кивнул, хотя и сомневался, что он увидит этот знак согласия. Еще три фута вверх, и вот я уже поравнялся с его торсом. Вся его грудная клетка была вскрыта. На ребрах гирляндами висели сверкавшие как алмазы кристаллы льда, окаймляя разорванный живот; его легкие были похожи на два огромных ограненных бриллианта; замерзшие внутренности блестели как влажный мрамор. Это было ужасно. И прекрасно.
Я полез выше. Когда я макушкой коснулся его вытянутой руки, я взглянул в лицо Джонатана Хока – или в то, что от него осталось. Насколько же выражение лица зависит от глаз! Разве можно без них отличить страх от любопытства, радость от печали? У него был вырван нос – как и язык, он теперь переваривался в желудках птиц, которые вернулись в безоблачное небо, сварливым клекотом протестуя против моего вторжения. Они были терпеливы; мясо никуда не денется, а если и денется, то где-то еще найдется другое. Мясо есть всегда.
– Нет, нет, нет! – долетел до меня голос доктора, едва слышный сквозь свист ветра. – Не на пояс, Уилл Генри! Накинь петлю ему на шею!
Одной рукой уцепившись за угрожающе наклонившуюся ветку, я потянулся и набросил на голову сержанта Хока в спешке завязанную петлю.
Стервятник оторвал ему не весь язык. Кусок размером с мой мизинец, все еще прикрепленный к корню, свисал у него с нижней губы. Этим разорванным теперь языком он пел слова: «J’ai fait une mâtresse y a pas longtemps». Эти замерзшие теперь легкие давали словам дыхание. Это ледяное теперь сердце наполняло их смыслом.
– Уилл Генри, какого черта ты там застрял? Немедленно спускайся. Пошевеливайся, Уилл Генри. Пошевеливайся.
Я сбросил веревку. Мой спуск на землю был тягостно медленным. У сержанта он получился гораздо быстрее: резкий рывок, и тело, жесткое, как статуя, с глухим стуком упало лицом вверх на снег. Доктор опустился перед ним на колени. Он хотел обследовать тело, пока было светло. Может быть, он искал сходство между ранениями Хока и Пьера Ларуза. Я не могу за это поручиться, потому что он не информировал меня о своих намерениях. Может, в нем просто проснулось профессиональное любопытство. Я довольно насмотрелся и поэтому не стал за ним наблюдать. Там, на верхушке дерева, я видел такое, что возбудило меня почти так же, как монстролога – труп.