Рик Янси – Монстролог. Все жуткие истории (страница 85)
– Это я, Джон, – задыхаясь, выговорил монстролог. – Пеллинор. Это я. Пеллинор. Пеллинор!
– Нет! – простонал Чанлер в ответ. Его толстый язык мучительно пытался выговорить слова. – Должен идти… Должен… ответить.
Безумец смотрел на небо, где верхушки деревьев почесывали брюхо величественно плывущих облаков. Верховой ветер пел свою песнь.
А Джон Чанлер в ответ заплакал. Его слезы были желтыми, с вкраплениями красного. Он свернулся жалким калачиком, встал на колени и скрюченными пальцами беспокойно скреб землю.
Доктор сел на пятки и поднял ко мне испачканное лицо.
– Ну, по крайней мере, часть физических сил он восстановил.
Поддерживаемый доктором, он ковылял, как тряпичная кукла, и лишь слабыми стонами протестовал, пока мой хозяин вел его в палатку. Уортроп опустил его, укрыл одеялом и очистил ему лицо смоченным в питьевой воде носовым платком. При тяжелейшем состоянии Чанлера это был лишь трогательный жест, который никак не облегчал страданий пациента, но он и не был предназначен для него. Это хотя бы в малой степени утешало самого монстролога: смыть грязь с лица друга, единственно человеческого, что в нем оставалось.
Я держал фонарь, пока он осторожно водил краешком платка вокруг гноящихся губ, а потом остановился, чтобы обследовать полуоткрытый рот. Он сунул окровавленный платок в мою свободную руку, а сам запустил пальцы в рот Чанлера. Я весь напрягся в ожидании, что челюсти захлопнутся так же, как это было, когда я сунул ему пальцы в рот. Уортроп вынул через слюнявые губы большой комок зеленой полупережеванной массы – волчьей лапы, которую Чанлер, должно быть, затолкал себе в рот, пока лежал на лесной подстилке. Маленькая палатка наполнилась его суглинистым запахом и вонью слюней Чанлера. Монстролог пробормотал слова «мшистый рот», и я вспомнил письмо Пьера Ларуза. «Мшистый рот не отпустит его».
– Костер, Уилл Генри, – устало сказал доктор. – Нельзя, чтобы он потух.
Я поставил фонарь и поспешил наружу, чувствуя облегчение от того, что выбрался из этого вызывающего клаустрофобию помещения. Голодные угли накинулись на свежие дрова; языки пламени взметнулись к небу, как молящие руки. Везде голод, подумал я. Везде неуемное желание. Через минуту рядом со мной сел доктор, обхватив руками поднятые колени.
– Он?..
Уортроп кивнул.
– Спит – или без сознания. Он обессилен. Я не думаю, что он снова встанет.
– Но почему он…
– Делириум, Уилл Генри, бред. Это очевидно.
Он рассеянно отодрал иголки волчьей пасти, которые пристали к его ладони, и бросил их в огонь, где они вспыхнули и тут же сгорели. Стали яркими, как звезды, и исчезли.
– После рассвета мы подождем еще час, – сказал он, – и потом двинемся. Если нам суждено здесь погибнуть, то я бы предпочел умереть, разыскивая дорогу назад, чем сидеть здесь, как парализованные страхом кролики.
– Да, сэр.
Над отрадным потрескиванием нашего костра грустно вздыхал и плакал ветер.
Доктор посмотрел вверх и сказал:
– Приближается буря.
Она началась перед самым рассветом. Ветер спустился вниз, гоня перед собой первый в сезоне сильный снегопад. К восьми часам, когда мы уходили из лагеря, землю на два дюйма покрывала свежая пороша. Снег шел весь день, и мы избегали полян, прячась под лесными кронами. На открытых местах снег кружился яростными белыми вихрями, в которых мы оказывались какими-то бесплотными привидениями. К двум часам дня снега нападало уже на фут, и снегопаду не видно было конца. Мы спотыкались о занесенные снегом корни и наталкивались друг на друга, плетясь без тропы по мглистым дебрям. Слишком закоченевшие, чтобы разговаривать, мы шли, опустив головы, против ледяного ветра и останавливались, только чтобы облегчиться и наполнить снегом фляги. Я теперь нес оба рюкзака и винтовку Хока. Сумка для провизии была давно выброшена за ненадобностью.
Смеркалось, и в сумеречное состояние приходил и мой ум. К четырем часам буря почти уничтожила весь свет, но доктор настойчиво шел вперед, повторяя:
– Еще немного, еще немного.
Когда стало уже почти совсем темно, мы вдруг натолкнулись на полузасыпанные следы – человеческие следы, – которые пересекли нам дорогу. Вся моя апатия тут же испарилась, уступив место необузданной радости. Свежие следы! Пустыня не поглотила все человечество, и вот доказательство, что мы не одиноки в этом огромном пространстве. Они шли нам поперек, справа налево, две пары следов, одни следы гораздо меньше других, которые вполне могли бы принадлежать ребенку. Это первым оценил доктор и был сражен.
– О, нет, Уилл Генри! Нет!
Он прислонился к дереву. На его усах висели сосульки, брови обледенели. Если не считать розовых щек и ярко-красного носа, его лицо было страшно испитым и бледным, а морщины на лбу мертвенно глубокими.
– Это наши следы, – пробормотал он. – Мы ходили кругами, Уилл Генри.
Он медленно опустился на землю, положив свою ношу на колени. Я стоял рядом с ним по самые щиколотки в снегу, и в его глазах была такая опустошенность, что я отвернулся. Лес вокруг нас был белым-пребелым, и снег продолжал идти хлопьями размером с четвертак – душераздирающе красивый вид. Мои глаза вдруг наполнились слезами – слезами не печали или отчаяния, а ненависти, ярости и отвращения, которые поднялись из самой глубины моей души. Доктор был не прав. Его истинная любовь не была равнодушной. Она находила удовольствие в жестокости своей натуры. Она наслаждалась нашим медленным, мучительным умиранием. У нее не было ни жалости, ни справедливости, ни даже цели. Она нас убивала просто потому, что могла убить.
– Все нормально, сэр, – выговорил я сквозь стучащие зубы. – Все нормально. Мы разобьем здесь лагерь. Я сейчас разведу костер, сэр.
Он не ответил. Я с таким же успехом мог бы утешать дерево. Я, однако, нашел себе утешение в самой этой задаче: в бездумном собирании хвороста для костра (дело оказалось более трудным, чем обычно, из-за трехфутовых сугробов), расчистке места подальше от деревьев, складывании дров. Против меня работал ветер – ветер и еще мокрые дрова, потому что, как только я зажигал спичку, она тут же с шипением гасла. Подошел Уортроп и мотнул головой в сторону Чанлера.
– Я сам сделаю. Присмотри за ним.
– Я справлюсь, сэр, – упрямо сказал я. – Я умею.
– Делай, что я говорю! – Он схватил коробок, и когда я его выпустил, он выскользнул из его пальцев. Спички веером полетели в снег, а монстролог разразился громкими проклятиями, хотя его голос был странно приглушен ветром. – Посмотри, что ты натворил! – закричал он. – Иди! Принеси банку с трутом из рюкзака сержанта. Пошевеливайся, Уилл Генри!
В вещах Хока я трута не нашел. Тогда я переворошил весь рюкзак доктора. Ничего. Мое сердце учащенно забилось. Куда девался трут? Когда я последний раз его видел? Не в тот ли вечер, когда пропал сержант? Забрал ли Хок трут с собой, и если да, то почему?
Я почувствовал, что сзади кто-то подошел. Сжавшись на снегу, я повернул голову. В нескольких футах от меня стоял доктор. В тусклом свете сумерек я его едва видел.
– Ну что, Уилл Генри?
– Я не могу найти банку, сэр.
– Она должна быть там.
– Я тоже так думал, сэр, но ее нет. Если хотите, можете сами посмотреть.
– Не буду. – Я не видел его лица. И не разобрался в его тоне. От этого все стало только хуже.
– Если бы у нас был нож, – начал я, – то мы могли бы обстрогать палку и…
– Если бы у нас был нож, то я перерезал бы тебе горло.
– Это не моя вина, сэр. Ветер…
– Я поручил это тебе. Я думал, что ты, даже при твоих ограниченных способностях, справишься с таким простым делом, как разведение костра.
– Вы уронили спички, – заметил я, стараясь говорить спокойно.
– А ты потерял банку с трутом! – заревел он.
– Я ее не терял!
– Значит, она выпрыгнула из рюкзака и убежала в лес на своих маленьких ножках!
– Это вы решили сниматься с лагеря в такую погоду! – закричал я в ответ. – Не надо было трогаться с места! А теперь мы заблудились и умрем от холода!
Он в два прыжка подскочил ко мне и занес руку. Я напрягся в ожидании удара. Я не побежал, не съежился. Я просто замер и ждал, когда он ударит.
Его рука опустилась.
– Ты мне отвратителен, – сказал он. Он развернулся на каблуках и пошел к неприкаянной куче дров. Он так яростно пнул ее, что дрова разлетелись.
– Ты мне отвратителен! – повторил он. – Только умный человек имеет право на такие суждения. А кто ты такой, чтобы ставить под вопрос мои решения? Ты, тупоголовый льстивый сопляк. Я препарировал червей, у которых было больше мозгов, чем у тебя. Ты мне только в тягость, ты как камень на шее… Черт бы побрал твоих родителей за то, что они умерли и навязали мне такое никчемное существо, как ты. «Все нормально, сэр. Я сейчас разведу костер, сэр». Меня от тебя тошнит. В тебе все отвратительно, ты, мерзкий никчемный лицемерный тупица!
Теперь он казался всего лишь более светлой тенью среди более темных. Обезумевшее привидение.
– Единственный прок, который от тебя остался… единственно полезное, что ты можешь сделать, это умереть. Мы могли бы неделю прожить, питаясь твоим несчастным телом, правда, Джон? Тебе бы это понравилось, Чанлер, ведь так? Это вкуснее, чем мох. Ты ведь этого жаждешь, да?