Ричард Йонк – Сердце машины. Наше будущее в эру эмоционального искусственного интеллекта (страница 60)

Выделяют как минимум два типа эмпатии: когнитивную и эмоциональную. Их не обязательно испытывать по отдельности, и они определенно могут влиять друг на друга. Когнитивная эмпатия, как и предполагает название, более активна в сознании и позволяет нам понять взгляды или ментальное состояние другого человека. Сложно отследить, как эта форма эмпатии развилась у высших приматов, пока у них не появился определенный уровень самосознания и умение различать других. С другой стороны, эмоциональная эмпатия² больше основана на рефлексии. Это почти инстинктивная реакция, происходящая, по всей видимости, от физиологических процессов. Она позволяет нам в какой-то степени разделить эмоциональное состояние другого человека. Если рассматривать возможное происхождение обеих форм эмпатии, то, скорее всего, эмоциональная эмпатия предшествовала когнитивной. Фактически, если бы вначале не было эмоциональной эмпатии, было бы сложно понять, как вообще возникли разум и самосознание.

Многие люди размышляли о механизмах эмоциональной эмпатии. В них могут принимать участие эмоциональное заражение, зеркальные нейроны и феромоны. Но я не могу не думать снова о сентографе Манфреда Клайна и разговорах с Йорамом Леваноном из Beyond Verbal о том, что эмоции можно передавать через уникальные вибрации прикосновений и голоса человека³. Таким образом создается резонанс между отправителем и получателем, который получатель воспринимает соматически, разделяя конкретное эмоциональное состояние. Может ли подобная передача и удаленная активация отражаемых ощущений быть одной из основ эмпатии? Этот процесс мог начаться задолго до того, как у нас развилась полноценная теория разума, на основании которой могла возникнуть когнитивная эмпатия. Эта интригующая точка зрения может подсказать способ синтезировать эмпатию у искусственного интеллекта.

Биологическая эволюция – результат естественного отбора, мутации и других сил, объединенных тем, что их ничто не направляет.

Аффективные технологии и эмоциональные интерфейсы – это лишь начало, предшественники методов и средств, которые мы будем использовать в будущем при слиянии разумов. Сейчас существуют методы символического моделирования эмоций и связанные с ним функциональные возможности компьютерных приложений, но они все равно остаются примитивными, и их уровень вряд ли когда-либо достигнет сложности биологических систем. Таким образом, нам может понадобиться более биомиметический подход. Если допустить, что соматическая связь с организмом важна для когнитивного переживания эмоций, есть вероятность, что машинному разуму понадобится похожая связь, чтобы прочувствовать что-то похожее на наше когнитивное переживание эмоций. Понадобятся устройства, чтобы создавать эмоции, и сенсоры, чтобы фиксировать внутренние состояния тем способом, который инженеры еще не исследовали. Внутренняя дрожь, вставшие дыбом волоски на шее, нутряное чувство отвращения – этим интероцептивным ощущениям нет аналогов среди современных сенсоров. В настоящее время сенсоры моделируются на основании внешних биологических ощущений, таких как зрение, слух и, в меньшей степени, осязание, вкус и запах. Чтобы по-настоящему пережить искусственную эмоцию, нужно ли будет расширить чувствительный центр машины? Можно ли это реализовать вне биологического субстрата? Не окажется ли, что существуют ограничения, которые мы пока не можем предусмотреть? Если машины научатся замечательно интерпретировать и изображать эмоции, включая эмпатию, они никогда не смогут испытывать их сами.

Если это действительно случится, то люди могут стать для машин лучшим ресурсом. Фактически, объединяясь с человеком, искусственный интеллект может получить преимущество в неблагоприятных условиях и уравновесить процессы, благодаря которым машины превосходят нашу уникальную когнитивную деятельность. Каждый из нас выиграет, а наше сосуществование в дальнейшем приведет нас к тесному сближению и симбиозу.

Разумеется, многие будут сопротивляться и посчитают эту идею губительной или противоестественной. Причин может быть много: религиозные взгляды, вера в святость и неприкосновенность человеческого тела, откровенный страх будущего, все более связанного с технологией. Разумеется, это будет их право. Однако ни луддизм, ни антитехнологический фундаментализм не зарекомендовали себя как жизнеспособные долговременные стратегии в прошлом и вряд ли зарекомендуют в будущем. Мы пользуемся новыми технологиями из-за преимуществ, которые они дают. Если кто-то лишен возможности пользоваться автомобилем, смартфоном или другой популярной технологией, это значит, что условия для него будут крайне неблагоприятными. Оправдание, что нам что-то не нужно, потому что мы не пользовались этим раньше, несостоятельное и ложное. В мире, где когнитивные способности и ресурсы многих людей возросли на порядки, ретрограды просто вымрут. Быстро или медленно – уже детали.

Существует еще вопрос неравенства уровня благосостояния. Как упоминалось в главе 8, ранний доступ к новым технологиям – почти всегда привилегия богатых. Что это будет означать в такой важный для истории человечества момент? Останутся ли некоторые люди, даже если их большинство, в конечном итоге не у дел? Начнется ли война между консерваторами и людьми версии 2.0? Может ли человечество (снова) расколоться на два абсолютно разных вида?

Точка зрения о том, что человечество превратится в новый вид, не нова. С исторической точки зрения мы уже знаем, что от многих человекоподобных видов происходило по одному и более потомку. Мы, Homo sapiens, лишь последние в этой долгой линии. Однако в этот раз характер и скорость превращения Homo sapiens в, скажем, Homo hybridus будет совершенно иной⁴. Даже если на этот переход потребуются столетия, по сравнению с прошлыми поколениями это будет мгновением. Кроме того, теперь мы способны прогнозировать и сможем предсказать следующий этап перехода и взвешенно обсудить его последствия.

Мы можем лишь размышлять о том, на что будет похоже подобное будущее и что ждет множество людей. Конечно, на телевидении и в Голливуде обожают поговорить о том, что произойдет, если человек и машина станут одним целым. Чаще всего они рисуют перед нами мир бортов[4] и киберлюдей, в котором у человечества осталась лишь чистая холодная безжалостная логика. Но эта экстраполяция не имеет смысла. Спросите одного из миллионов нынешних киборгов, ощущают ли они себя менее людьми, если в них есть что-то от машины, если не боитесь получить в нос кулаком. Людей с кохлеоимплантами, кардиостимуляторами, вспомогательными желудочковыми системами, стимуляторами мозговой активности, искусственными сердцами, костями, суставами и протезами сетчатки сейчас десятки миллионов. Интересно, если подумать о том, что еще полвека назад таких вспомогательных устройств попросту не было.

Сравните это число с популяцией предков человека, составлявшей всего двадцать шесть тысяч, примерно 1,2 миллиона лет назад⁵. Переход к следующему воплощению нашего вида уже не за горами, и он не отнял у человечества ничего существенного.

Фактически можно сказать, что сейчас мы больше люди, чем когда-либо в прошлом. Если измерять человечность способностью стремиться и в результате получить более гуманный мир, где меньше жестокости и люди уважительно относятся не только к своему племени, то именно его мы и получили. Об этом говорит и Стивен Пинкер в своей книге «Лучшее в нас» (The Better Angels of Our Nature), подробно рассказывая, как нам удалось построить более спокойный и безопасный мир, чем в другие исторические периоды. Конечно, новостные выпуски внушают многим людям уверенность в том, что смерть и разорение подстерегают их на каждом углу. Но Пинкер утверждает, что это улучшение произошло не из-за изменений в нашей биологии или когнитивной деятельности, а скорее из-за «изменений культурной и материальной среды, в которой мирные мотивации получили высший приоритет».

Я разделяю мнение Пинкера, но с одним лишь исключением: как отметил Кевин Келли, наша культура – часть огромной технологической сети, которую мы плели до сегодняшнего дня, и с такой же технологической сетью мы совместно эволюционировали, а теперь все больше сближаемся. Наше меметическое и культурное наследие эволюционировало, и мы вместе с ним⁶. Наши судьбы тесно переплелись, и теперь они неразделимы. Я полагаю, дело не просто в окружающей среде или воспитании, а в том, что теперь стало сложной частью человеческого сознания то, что вначале было внешним конструктом⁷. Это постоянное сближение сможет уберечь нас от худших сценариев пост-сингулярности. Подобная встреча разумов, если она состоится, может гарантировать общие интересы у партнеров и не дать погубить одного из них или обоих сразу.

Наш разум станет не только тремя фунтами нервной ткани, доставшейся нам в ходе естественной эволюции, а совокупностью биологических и цифровых систем. У него будет больше шансов стать ценным партнером на встрече разумов. Способность мгновенно оценивать и совершенствовать мыслительные процессы с помощью суперкомпьютерных процессорных плантаций и запоминающих устройств может оказаться именно той гранью, которая нам требуется, чтобы удержать равновесие в стремительно меняющемся мире.