Ричард Суон – Тирания веры (страница 86)
– Я тебя не узнаю, – вдруг сказала она. В ее голосе не было упрека; она словно говорила о погоде.
– Ну да… – вяло произнесла я. Что еще я могла ответить?
Несколько секунд она стояла не шевелясь. Затем неловко указала на дверь.
– Проходи. Я подожду тебя.
– В этом нет нужды, – немедленно ответила я, снова пожалев, что со мной нет Генриха.
– Нет, – согласилась она, но больше ничего не сказала.
Я помедлила, затем косо посмотрела на монахиню. Она не шелохнулась. Нахмурившись, я вошла и закрыла дверь.
Отхожее место представляло собой простое деревянное сиденье с дырой и глубоким провалом внизу. Над моей головой, в кованом подсвечнике, горела одинокая свеча. Я услышала журчание бегущей воды и, заглянув в дыру, увидела там поток, бегущий по тесному закрытому каналу, – вероятно, воду для него брали из реки Стром, точно так же, как и для рва вокруг Керака.
Раздался стук в дверь, и я вздрогнула. «Чтоб ее», – со злостью прошептала я одними губами.
– Ты там?
– Да уйди же ты, – огрызнулась я.
– Я подожду, – не уступила монахиня, а затем озадаченно прибавила: – Кто ты? Я тебя не узнаю.
Я недоверчиво оглядела уборную. Монахиня явно повредилась рассудком, обезумела. Что же с ней произошло?
Мое горло сжалось. Стиснув зубы, я сжала руки в кулаки. Я не знала, что делать. Никакая уборная, конечно же, была мне не нужна, ведь эля я выпила совсем немного, однако я все же опустилась на сиденье. Тяжелый хауберк давил на меня, в жарком, удушливом подземелье замка было почти нечем дышать, и лишь из отхожей дыры благодаря проточной воде шел прохладный воздух.
Я немного поразмыслила. Вспомнила о метках, которые видела на стене под крепостным валом Зюденбурга, там, где взрыв обнажил фундамент замка. Брессинджер говорил, что имперские инженеры помечают такими символами места, где проложен водопровод.
Эта нить мысли привела меня к другой. Не так давно Вонвальт рассказывал мне о новых сованских замках, которые возводились в Ковоске, и о том, какие чудеса инженерной мысли были в них заложены. Он говорил, что зимой под половицами гуляет нагретый воздух, а по трубам течет горячая вода, и таким образом в комнатах сохраняется тепло. Летом же, наоборот, через вентиляционную шахту гонят холодную воду, и комнаты остужаются. Так, может быть, тот же канал, по которому вода уносила отходы, где-нибудь разветвлялся и гнал холодный воздух в какой-то подземный зал?
Мне вспомнились слова умирающего храмовника, сказанные всего несколько минут назад. Едва упомянув Клавера, он сразу же заговорил о внутреннем святилище.
– Проклятье, – пробормотала я себе под нос. Затем встала и подняла крышку отхожего места. Та громко скрипнула петлями. Ниже, на камне, едва заметный в сиянии свечи, был высечен тот же инженерный символ, который я видела в Зюденбурге. Я вновь ощутила, как меня направляет рука Эгракса, и почувствовала себя простой деревянной пешкой, которую передвигают по шаховой доске.
Дверь уборной резко распахнулась.
Комната была тесной, и дверь врезалась мне прямо в спину, приложив ребром промеж лопаток. Основной удар принял на себя мой хауберк, но я все равно не сразу пришла в себя.
Я повернулась, чтобы защититься, и на меня сразу же обрушился град ударов. Монахиня била меня с такой силой, какой, судя по виду, в ней быть просто не могло. Она скалила зубы, а в ее глазах горел бешеный огонь.
– Нема, не трогай меня! – воскликнула я, не придумав ничего получше, и грубо оттолкнула ее от себя. Я была сильнее и вдвое моложе монахини, но та, отшатнувшись, задела дверь, которая захлопнулась и заперла нас обеих в тесной уборной. Меня вдруг охватил глубочайший страх; я совершенно отчетливо поняла, что лишь одна из нас выйдет отсюда живой.
Монахиня снова набросилась на меня, на этот раз издав совершенно нечеловеческий вопль. Я вновь на миг обмерла, ошарашенная и напуганная. Кто-то или что-то лишило эту монахиню рассудка. Она пыталась вцепиться в мой хауберк, разорвать его, не обращая никакого внимания на мои попытки стряхнуть ее с себя и урезонить. Затем из ее носа потекла кровь, губы растянулись еще больше, а зубы почему-то стали казаться крупнее прежнего. Глаза монахини закатились, и вид ее стал поистине ужасен.
А потом она попыталась укусить меня. Ее зубы, превратившиеся в почти что звериные клыки, впились в мой хауберк и разодрали сюрко. К счастью, навредить мне она не смогла, а лишь сломала зубы.
Я ударила ее в висок. Удар получился неуклюжий, и я, сильно ушибившись, отдернула руку. Боль пробежала от запястья к локтю, и моя рука ненадолго потеряла чувствительность.
Монахиня взвизгнула, схватила меня за сюрко и начала яростно трясти. Она снова попыталась укусить меня, впиться зубами в шею, но я помешала ей, выставив перед собой левое предплечье, а затем стала давить на
Ничего. Кровь полилась сильнее, но она ведь и так лилась. Теперь она затекала в промежутки между чудовищными зубами, превращая лицо монахини в безумную животную гримасу. Увы, от удара женщина лишь рассвирепела еще сильнее. Она стала не просто бросаться на меня, но и биться всем телом о дверь и стены.
Я вновь ударила ее, врезав кулаком по тощему животу, затем пнула по ногам, затем стала бить везде, куда только могла дотянуться. Но с тем же успехом я могла бы колотить по стенам уборной, по которым и так несколько раз попала. Наша борьба была неистовой, неуклюжей, отчаянной.
В какой-то миг жуткой схватки я задела запястьем какой-то предмет, висевший на моей талии. Глянув вниз, я увидела, что в лазарете с меня сняли короткий меч, который, наверное, так и остался лежать рядом с кроватью, но оставили на поясе ножны с дирком.
Я выхватила клинок. В тот миг мне не хотелось его использовать; я все еще надеялась, что сумею стряхнуть с монахини чары, поработившие ее разум. Но все было тщетно. С тем же успехом я могла попытаться урезонить дикого волка. Казалось, что монахиня изо всех сил борется одновременно и со мной, и с собой, будто некая злая сущность вселилась в нее и приказала напасть на меня. Изредка на несколько коротких, мимолетных секунд к ней возвращался рассудок, и ее пожилое лицо становилось испуганным. Но в конце концов мне пришлось сразить ее. Она постепенно проигрывала битву за собственное тело. Ее движения становились все более четкими и продуманными, а удары, несмотря на мои попытки отразить их, начали попадать по мне. Один такой удар прилетел мне сбоку в челюсть и на миг ошеломил. Грохоча кольчугой, я врезалась в стену, однако мне хватило самообладания, чтобы увернуться от ее руки, которая уже превратилась в костлявую когтистую лапу. Рука врезалась в стену с такой силой, что в стороны полетела каменная крошка. Один коготь, некогда мизинец, зацепил мою щеку. По моему лицу потекла горячая кровь. Монахиня же становилась все неистовее.
Она преображалась у меня на глазах. Я с криком подняла дирк и нанесла удар, но не единожды, не дважды и даже не трижды, а, наверное, дюжину или больше раз. Оказавшись запертой в тесной уборной с лютым чудовищем, которое стремилось убить меня, я сама оказалась на грани безумия. Одежда не могла защитить монахиню, и я ощутила, как клинок легко входит в ее плоть. Вскоре уборная обагрилась кровью.
Моя противница, все еще находясь на грани между одурманенной женщиной и бешеным демоном, пронзительно взвыла. Я подумала, что сейчас к двери уборной прибежит половина Керака, ведь окружавшие нас стены никак не могли поглотить шум такой потасовки. Я зажала ей рот предплечьем, пытаясь хоть немного приглушить вопль.
Затем я продолжила наносить удары. Но вместе с тем, как жизнь покидала смертную женщину, тварь, завладевшая ее телом, становилась только сильнее.
Вдруг в моем мозгу вспыхнула она мысль. Я вспомнила слова храмовника, умершего рядом со мной.
– Пламя… Савара, – с трудом проговорила я. Подняв глаза, я увидела свечу в подсвечнике, оплывшую и чудом не погасшую от нашей возни. Не успев даже подумать, я схватила ее. Слова храмовника показались мне такими странными, такими своевременными; они отпечатались в моем сознании так же, как некоторые заклинания, произнесенные Вонвальтом, словно они имели некий вселенский смысл.
– Пламя Савара! – повторила я, на этот раз увереннее, и прижала огонек свечи к одежде монахини.
Огонь немедленно охватил ее, словно ткань была пропитала смолой. Я взвизгнула и отшатнулась. Споткнувшись о коробку отхожего места, я стала падать назад и отчаянно попыталась ухватиться за стены, ведь провал под сиденьем был глубокий. И все это время пламя, распалившееся неестественно быстро, пожирало женщину.
Она закричала не своим голосом, когда ее плоть начала чернеть и обугливаться. Уборная наполнилась страшной вонью. Монахиня корчилась, размахивала руками, ударялась о стены и дверь, всюду оставляя черные следы сажи. Казалось, она умирала целую вечность и за это время наверняка подняла по тревоге половину замка.
Когда она наконец опустилась на пол и испустила дух, огонь внезапно погас. Лишь тогда я осознала, что вообще не почувствовала жара; пламя ничуть не затронуло меня, хотя я должна была сильно обгореть.
– Во имя Немы, что за… – прошептала я, задыхаясь от страха и странного пьянящего возбуждения. Однако времени размышлять над этим необычайным – и необычайно пугающим – поворотом событий у меня не было. Я поднялась с отхожего места и распахнула крышку как можно шире. До дна было примерно шесть или семь футов.