Ричард Суон – Тирания веры (страница 60)

После этого я ошеломленно замерла, прекратив наступление. В жизни я повидала немало ужасов, но та безумная, жаркая, хаотичная и пропитанная потом рукопашная схватка в трюме оказалась для меня чересчур жестокой.

Галла бесцеремонно отодвинула меня плечом в сторону и, кажется, даже отпихнула назад, сильно толкнув в грудь и оставив на груди синяк от эфеса меча. Мне оставалось лишь смотреть, как отчаянно борются за жизнь последние матросы, осознавшие, что их никто не пощадит.

Еще одного из наших гребцов глубоко ранили в предплечье – рану он пережил, однако часть руки пришлось отрезать, что положило конец его морской службе. Несколько кровавых ударов в живот вывели из строя еще двух матросов и вывалили на пол столько внутренностей, мочи и дерьма, что последний член экипажа решил попытать удачи и сдаться. Однако вместо милосердия он вмиг получил череду страшных колющих ударов с трех сторон, которые, к счастью, оборвали его жизнь почти мгновенно.

А затем повисла необычная, напряженная тишина.

Мы стояли на месте, наша кровь кипела. В ноздри бил насыщенный смрад внутренностей, какой обычно можно почувствовать в покойницкой, и к нему примешивались запахи морской воды и пота. Слышно было лишь тяжелое дыхание и хрипы раненых. Меня одновременно затошнило и охватило всеобъемлющее чувство восторга. Я дрожала, меня охватила слабость, но при этом все мое тело сладко гудело, как после веселой попойки.

В задней части трюма, лицом к нам, сидел упавший на задницу безоружный мужчина в богатых одеждах. Вид у него был ошалелый и напуганный.

Вонвальт двинулся на него.

– Где княжич Камиль? – прогремел он Голосом Императора.

Мошенник пошатнулся. Ударившись головой о борт корабля, он выпучил глаза.

– Где княжич Камиль? – снова проревел Вонвальт.

– Я убил его! – заверещал мужчина, и его вырвало.

– Где княжич Камиль? – в третий и последний раз спросил Вонвальт. Мощь Голоса слилась воедино с его собственным гневом и отразилась от кривых стен трюма, как срикошетившее пушечное ядро.

– Я убил его! Я убил его! Я убил его! – взвыл мужчина и потерял сознание.

Повисла мертвая тишина. Вонвальт поднял свой меч и метнул его так, что тот вонзился в деревянный пол трюма и задрожал, как задетая струна.

– Проклятье, – тихо произнес он.

XXIV

Под горячую руку

«Во имя чести люди готовы пойти на многие ужасные преступления».

Мы обыскали корабль сверху донизу, стараясь обнаружить хоть какие-то следы княжича, но ничего не нашли.

После суматошной битвы на когге воцарилось удивительное спокойствие. Трупы вражеских моряков были бесцеремонно выброшены за борт, а тела троих сованских гребцов, не переживших абордаж, накрыты вощеной тканью. Мы собирались перенести их обратно на берег и устроить подобающие похороны.

За раненым гребцом, которому рассекли предплечье, ухаживали его товарищи; они, похоже, хорошо разбирались в перевязке ран. Казалось, будто боец при смерти, но он пережил ранение.

Вонвальт ушел на палубу юта, чтобы успокоиться. Через некоторое время я подошла к нему и протянула плащ, который нашла среди пожитков наших врагов. Теперь, когда наша кровь остыла и битва завершилась, мы ощутили пронизывающий холод ночного морского ветра, который не теплел даже весной.

Вонвальт безмолвно взял плащ и накинул его, не отрывая взгляда от черноты Гралльского моря.

Я молча стояла рядом. Абордаж был страшным действом, но мне показалось, что я хорошо себя проявила. К тому же я чувствовала, что битва немного сблизила меня с сэром Конрадом и наша связь укрепилась. Конечно, она меркла в сравнении с узами Вонвальта и Брессинджера, которые были выкованы в кампаниях Рейхскрига и пережитых ими вместе боях; но воспоминание о схватке на том корабле все равно стало для меня ценным и неповторимым.

– Сэр Радомир был прав. Мне следовало прислушаться к его интуиции, – наконец произнес Вонвальт. Голос его звучал устало. – Кстати, где он? Я не видел его в схватке. – Сэр Конрад внезапно повернулся ко мне. – Нема, он ведь не погиб?

Сэр Радомир не погиб. После своих злоключений бывший шериф все-таки взобрался на когг, однако даже минутной задержки хватило, чтобы он пропустил почти весь бой. Так бывало в рукопашных схватках – они часто заканчивались всего за несколько минут.

– Когда наша гребная лодка качнулась в сторону от корабля, он потерял равновесие и упал в воду. Кажется, он утопил свой меч и потом минуту или две приходил в себя.

Вонвальт усмехнулся.

– Представляю, как он сейчас зол. – Затем сэр Конрад снова обратил взгляд к морю.

Я посмотрела вниз, на палубу. Вонвальт, видимо, думал о чем-то своем и не замечал, что там происходит, ибо я отчетливо видела сэра Радомира, который помогал бойцам, пострадавшим в сражении. Бывший шериф и ветеран Рейхскрига видал немало передряг и умел перевязывать раны не хуже любого хирурга.

Какое-то время мы с Вонвальтом молчали и смотрели на волны, едва видимые в скудном свете фонарей. Наконец сэр Конрад произнес:

– Хелена. – Он помедлил. Мое сердце забилось сильнее, но я уже давно оставила попытки разобраться в переменчивых настроениях моего господина. Тем не менее я знала его довольно хорошо и понимала, когда он собирается затронуть трудную, как ему казалось, тему. – Хелена, я дурно обошелся с тобой… но не в том, о чем ты думаешь. – Он собирался сказать еще что-то, но в тот же миг его прервала капитан Галла. Разозлившись, я стиснула зубы.

– Милорд префект, когда вы намерены допросить заключенного? Император, несомненно, желает как можно скорее получить известия о случившемся, – сказала капитан. Я открыла было рот, чтобы дать ей отповедь, но так и не произнесла ни слова. Все-таки я была раздосадована, но не безрассудна.

Какое-то время Вонвальт не шевелился. Я видела, что он тоже недоволен… но Галлу это ничуть не смутило.

– Хорошо, – наконец сказал он и бросил в море какую-то щепку, которую вертел в руках. – Давайте начнем.

Сэр Конрад отвел меня и Галлу в трюм, захватив по пути сэра Радомира. Здесь нас ждал пленник, единственный выживший после нападения. Он был привязан к балке, и на его запястьях виднелись следы крови – похоже, он несколько раз отчаянно пытался освободиться. Его глаза были выпучены от страха, пот блестел в тусклом свете лампы, а когда мы четверо вошли в трюм, он вновь начал тщетно вырываться из пут. Он жалко стонал и извивался, и я сразу же испытала к нему огромнейшее презрение.

Я оглядела пленника. Казалось, что передо мной обычный богатый торговец, совершенно не ведающий, во что он ввязался, ибо выглядел он одновременно озадаченным и до смерти напуганным. Его можно было понять – все-таки вокруг лежали изрубленные и избитые трупы его матросов, которые всего несколько минут назад еще дышали, а перед ним стояли перемазанные маслом и углем мужчины и женщины, облаченные в черные как ночь одеяния, заляпанные кровью и ошметками внутренностей и похожие не иначе как на отряд языческих мятежников.

Но я сразу же поняла, что внешность этого торговца обманчива. Лицо его было осунувшимся, а одежда – красивый камзол с золотой отделкой, дорогие чулки и крепкие кожаные туфли с острыми носами – была криво скроена и плохо сидела. Заметила я и другие детали. Наш пленник выглядел грязным. Звучит это странно, ибо он был умыт и ни в чем не измазался, однако казалось, что его поры забиты въевшейся грязью. Зубы его были кривыми, и я не видела на нем никаких украшений. Перед нами стоял некто, ряженый в одежды богатого торговца, но сам он богачом явно не был.

– Слушайте внимательно, – сказал Вонвальт. Человек строгий, он никогда не тратил времени на пустую болтовню без веской на то причины. Впрочем, сердце сэра Конрада было добрым, и мы всегда могли развеять его серьезность одной саркастичной шуткой.

Но тогда, в том трюме, он был холоден как сталь, бесчувствен и непреклонен. Увидев его таким, я даже немного испугалась.

– Вам известно, на что я способен. Вам известно, что я могу вырвать из вас признание магией. Не заставляйте меня тратить на нее время и силы. Я желаю знать все до мельчайших подробностей, настолько полно, насколько вы можете рассказать. Я желаю знать истоки вашего заговора, кто его придумал, кто с вами заодно, и больше всего я желаю знать, что случилось с княжичем Камилем.

Не думаю, что мне стоит напоминать вам, сколь безнадежно ваше положение. Знайте – вас ждет только смерть. Однако сейчас вы можете приблизить казнь и укоротить те муки, что ждут вас перед ней. Будьте благоразумны, расскажите мне правду, и вам не придется много страдать.

Торговец, если его можно было так назвать, с трудом сглотнул и испуганно кивнул.

– Ваше имя? – спросил Вонвальт.

– Иван, – ответил пленник.

– Полное имя?

– Иван Годрик.

– Ваш промысел?

– Т-торговец.

– Чем именно вы торгуете?

– Ч-чем придется, я что только не продавал.

– Откуда вы родом?

– Из к-княжества Кжосич.

– Что случилось с княжичем Камилем?

– Я убил его.

– Как и зачем? – спросил Вонвальт, нетерпеливо щелкнув пальцами.

– Я… ударил его по голове. Случайно! – прибавил Годрик, увидев потрясение и ужас на наших лицах. – Так просто получилось. Он кричал без умолку. Я зажимал ему рот рукой, но он продолжал вопить в нее. Я попытался сдавить ему горло, но побоялся, что задушу, и потому остановился. Но тогда мальчишка лишь закричал еще громче. Я боялся, что кто-нибудь нас услышит. Я пытался его уговорить; еще схватил за плечи и потряс, а затем несколько раз ударил, но всякий раз он лишь кричал громче и громче. Клянусь Детьми, такой шум не поднимают даже на Арене во время игр. Когда я залепил ему рот мокрой тряпкой, он выпучил глаза, как насекомое. А потом затрясся, словно в припадке. Дергался и дышал так неровно и тяжело. Я больше не мог этого снести, и шум, и этот приступ. Я схватил мясницкий тесак и треснул его плашмя по голове. – Пленник попытался постучать пальцами по виску, но забыл, что его запястья связаны. Однако он упорно продолжал дергать руками, чтобы показать, куда он нанес удар, и несколько долгих секунд боролся с путами. Наконец ему удалось щелкнуть себя сбоку от макушки. – Так он и помер. Я должен был это предвидеть. Должен был! Такой маленький ребенок. У Хаугенатов весь род слабый, кости у них хрупкие. Куда мальчишке было до волка. Его и щенком-то трудно назвать. Череп раскололся, как яичная скорлупа. Да, как скорлупа. Треснул так же легко, как яйцо.