Ричард Суон – Тирания веры (страница 51)

– Да уж, – с отвращением буркнул Брессинджер. – Не знаю, что там между ними завязалось. Сэр Конрад мне об этом ничего не говорил. Но на него это не похоже. – Дубайн искоса посмотрел на меня. – Она красива, очень умна, да и пользы от нее сейчас немало. И да, она положила на него глаз, тут никаких сомнений.

Меня захлестнула горячая ревность.

– Что ж, – сказала я, пожимая плечами. – Значит, нечего об этом и толковать.

Брессинджер покачал головой и наморщил нос.

– Все не так, как ты думаешь. Мне кажется, что сэр Конрад просто использует ее, чтобы заполнить дыру… – Внезапно он сообразил, что произнес непристойный на саксанском языке каламбур, и посмотрел на меня, искренне довольный собой.

– Ох, чтоб тебя, – сказала я, не сдержав беспомощный смешок, а затем мы оба расхохотались. Впрочем, вскоре наше веселье поутихло, раздавленное тяжелой пятой текущих событий.

– Давай решим, что больше не будем ссориться? Прошу тебя, Дубайн, – искренне попросила его я. В конце концов, Брессинджер стал мне таким близким другом, каким не мог быть даже Вонвальт.

Наше внимание привлек резкий крик грача, который уселся на отлив под верхними окнами нового особняка сэра Конрада.

– Одинокий грач – предвестник…

– Смерти, – перебила я. – Ты уже говорил.

Брессинджер расплылся в широкой улыбке. Он вновь поднял меч и приготовился нападать.

– Ну-ка. Покажи мне свою верхнюю стойку.

– Вообще-то, я надеялась, что ты сходишь со мной в здание Сената. Мне нужно договориться о встрече с Тимотеусом Янсеном. Сэр Конрад желает поговорить с ним прежде, чем мы уедем.

Брессинджер опустил меч. Я поняла, что он не слишком доволен моей просьбой.

– Хорошо, – вздохнул он. – Но, позволь, я сначала умоюсь.

Мы отправились к зданию Сената. В тот день как раз проводилось заседание. Взобравшись по длинному пролету белых мраморных ступеней, мы миновали огромные двери и прошли в главный зал. Нас беспрепятственно пропустили внутрь, ибо посетить здание Сената имел право каждый гражданин, хотя мало кто этим правом пользовался. В плане главный зал повторял контуры здания, то есть представлял собой большой круг, вложенный в еще более широкий. Мы подошли к краю мраморной балюстрады, с которой открывался вид на собрание. Здесь, среди подобающей их положению демонстративной роскоши – мраморных и бронзовых изваяний, вычурной лепнины, колонн высотой в сто футов и огромных сводов – собралось около пятисот сенаторов. Все они были облачены в официальные мантии, у каждого на шее висел медальон, говоривший о занимаемой ими должности. Но если женщин и мужчин среди них было примерно поровну, то с цветами кожи и убеждениями дело обстояло иначе. На вид все они были выходцами из четырех изначальных сованских провинций – естественно, из самой Совы, а также из Эстре, Гулича и княжества Кжосич. Возможно, среди них затесалась парочка хаунерцев. Молодых я почти не видела; большинство были среднего возраста, кое-где кивали престарелые головы. Повсюду виднелись серые и белые цвета.

В теории Сенат собирался из назначенных представителей от всех частей Империи, и, хотя Император мог издавать законы самостоятельно, в те дни его указы обычно проходили через сенаторов, которые меняли и смягчали их. Будучи одним из Сословий Империи, Сенат становился все более могущественным и не только ограничивал власть Императора, но и сам превращался в законотворческий орган. В конце концов, Империя была огромной, насчитывала десятки миллионов подданных, и все мельчайшие детали управления столь огромной массой людей более не могли зависеть от прихотей одного человека.

Хотя, конечно же, Император считал иначе.

Брессинджер и я стали смотреть на заседавших, он с отвращением, я – с неподдельным любопытством, а дебаты тем временем становились все более ожесточенными. Я узнала нескольких сенаторов, включая самого Янсена, и заметила, что все они рассажены группами, которые разделены незримыми линиями. По одну сторону круга сидели хаугенаты, преданные Империи; по другую – млианарские патриции. Между ними находились политические представители неманской Церкви, храмовников, а еще небольшие независимые фракции, каждая со своими сложными убеждениями.

– …можно предположить, что передача власти больше всего пойдет на пользу самому Императору. Ведь он не в состоянии защитить даже членов собственного дома! – произнес расчетливый седовласый млианар, чем вызвал одобрительные возгласы своих коллег.

С места вскочила возмущенная хаугенатка.

– Ради богов, Радослав, соблюдай приличия!

Но «Радослав» остался невозмутим, ободренный бравурными выкриками окружавших его млианаров.

– Император имеет в своем распоряжении более трехсот тысяч легионеров, которые толпами гибнут на берегах Ковы. И мы должны верить в то, что его заботит их благополучие? Да его не заботит даже благополучие собственного внука!

Я переглянулась с Брессинджером. Я надеялась, что нам представится возможность посмотреть на взвешенные, аргументированные дебаты умных людей, но увидели мы совсем не это.

– Похищение княжича Камиля – не та тема, на которую можно праздно шутить, – вставая, сказал другой хаугенат. – Вам не мешало бы помнить, что он еще ребенок…

– Ребенок, который однажды унаследует Империю. Или, вероятно, уже нет!

По рядам хаугенатов прокатилась волна возмущения, но млианары пришли в восторг от этих нелепых, непристойных аргументов, которые не содержали в себе ничего, помимо оскорблений. Они просто радостно бросались ими в Сенат, словно пригоршнями дерьма. Радослав снес множество призывов уступить кафедру, ухмыляясь в лицо людям, которым только что плюнул в лицо.

– Итак… возвращаясь к теме нашего обсуждения… вот что я хочу сказать: налоги, безусловно, нужны, но я выражу мнение очень многих, если скажу, что эти деньги следует расходовать намного экономнее. Восточная экспансия – безрассудная затея. Префект Легионов должен уйти. – На каждом слове он ударял себя по ладони. – А его место займет Милена Бартош…

На этот раз шум и хохот поднялся на стороне хаугенатов. Зал наполнился криками: «Ну конечно!», и «Скажите, пожалуйста!», и даже «Предательница!», которые эхом отражались от далекого потолка.

– Еще одна приспешница млианаров, – негромко сказал мне Брессинджер. – Милена Бартош давно требует прекратить войну против Конфедерации и сократить численность Легионов.

– Большую часть золота из казны следует направить орденам храмовников! – Радослав повысил голос, поскольку теперь, чтобы быть услышанным, ему приходилось перекрикивать остальных. – И нам нужно бросить все силы на то, чтобы истребить дикарей Пограничья, пока не стало слишком поздно!

– А мы-то думали, что вам больше хочется истребить Орден магистратов, – крикнула первая хаугенатка, широко махнув рукой.

– О, мне думается, что лорд-префект и сам прекрасно с этим справляется! – сказал Радослав под громкий хохот млианаров. – Он не пробыл в городе и недели, а уже полез санировать эту рану! Осмелюсь предположить, что всего через год Орден магистратов превратится в одно лишь воспоминание. Остается только ждать и надеяться.

Теперь я увидела, как встал сам сенатор Янсен.

– Боюсь, память нашего ученого коллеги подводит его… и не впервые, – произнес он. Все в зале притихли. Янсена в Сенате явно уважали. – Разве не ваши патриции продали Натана Кейдлека неманцам? Да, и вы подобрали верное слово – санация. Лорд-префект удалил омертвевшую плоть, которую прикормленные вами законники оставили загнивать.

Радослав впервые забеспокоился. Даже невнятный ропот и подбадривание коллег не помогли ему сдержать свое недовольство.

– В этом зале неуместны подобные пустые обвинения, – буркнул он, чем несказанно изумил меня. Услышав столь лицемерное заявление, я подалась назад, как от пощечины.

Янсен картинно пожал плечами, делая вид, что глубоко озадачен.

– Прошу меня извинить, я всего лишь следовал вашему примеру. Мне показалось, что наше обсуждение дошло до того, что мы просто несем любую чушь, какая только приходит к нам в голову.

Радослав вцепился руками в деревянную кафедру.

– Мы обсуждаем налоги и хаунерскую Долину…

– Пока что я не услышал по этим вопросам ничего существенного.

– Если вам угодно, я буду рад обсудить то, как лорд-префект незаконно убил прежнего магистра Ордена и двадцать Правосудий!

– Неужели? Всего минуту назад вы были счастливы, что их численность сократилась.

Радослав помедлил, а затем ухмыльнулся.

– Должен заметить, с появлением нового лорда-префекта столь многое начало пропадать без вести. Уважение к каноническому праву, Правосудия… члены императорского двора.

– Что? – изумленно ахнула я.

– Вот же поганый… – зло процедил Брессинджер. Теперь на ноги повскакивали все, и заседание превратилось в цирк. Сенат, похоже, управлялся самим собой, и третьей, нейтральной стороны, которая бы призвала всех к порядку, попросту не существовало. Вместо этого мы ждали, когда шум стихнет, подобно пожару, который медленно угасает сам по себе. Но хаугенаты, по-видимому, растеряли всякое желание продолжать дебаты и начали расходиться. Судя по тому, с каким показным апломбом млианары стали поздравлять друг друга, они восприняли это как мастерски одержанную победу. Они будто и в самом деле считали, что утомить хаугенатов своими несносными выходками – это то же самое, что умело переспорить оппонентов. Но такие методы были популистскими. Млианары просто несли настолько возмутительную и глупую ложь, что говорить с ними становилось невозможно.