Ричард Суон – Тирания веры (страница 50)

– Я тревожусь за сэра Конрада, – честно ответила я. Мне хотелось поговорить с Брессинджером вовсе не об этом, но, в конце концов, ничто не связывало нас с приставом так, как служба Вонвальту.

Брессинджер быстро приблизился ко мне и сделал выпад – медленный, хотя знала, что он способен на гораздо более стремительные движения. Я подалась назад и отбила его клинок вниз. Довольная, что мне удалось инстинктивно парировать его удар, я так неумело нанесла свой, что Брессинджер тут же обезоружил меня. Мой меч с глухим стуком упал на траву.

Дубайн несколько секунд смотрел на меня.

– Плоховато вышло, да? – сказал он, скривив губы, как какой-нибудь лорд, которому подали неаппетитное блюдо.

Я рассмеялась над его кривляньями. Затем подобрала оружие и встала в ту же стойку.

– И почему ты тревожишься за сэра Конрада? – спросил Брессинджер. Он снова двинулся на меня и на этот раз приблизился так быстро, что я не смогла угадать, под каким углом он нападет. Я ойкнула, когда он замахнулся на меня слева, по боку, который обычно был полностью прикрыт щитом. Его меч прилетел мне по ребрам; я вскрикнула, и, хотя Брессинджер в последний миг остановил руку, чтобы не переломать мне кости, синяк я все же получила.

Он не извинился.

– У тебя не всегда будет щит, – заметил он.

– Да знаю я, – буркнула я, потирая ребра. – Я боюсь, что сэр Конрад не в себе. – На этот раз я не подняла меч, надеясь, что Брессинджер не начнет очередной маневр; однако, к моему недовольству, он бросился на меня в третий раз, словно хотел помешать мне сказать то, чего в глубине души сам боялся. Мне удалось парировать два медленных режущих удара, прежде чем Дубайн притворным взмахом успешно распорол меня от грудины до паха.

– Нема, хватит! – огрызнулась я. – Я же пытаюсь поговорить с тобой!

Но Брессинджер просто хлестнул меня клинком по мышцам руки.

– Ради всего святого! – крикнула я, бросив мой тренировочный меч так, что он воткнулся в землю, как копье. Попятившись прочь от Дубайна, я ткнула указательным пальцем ему в лицо. – Только не вздумай говорить, что это было для моего же блага!

– Ты думаешь, я ради забавы это делаю? – рявкнул Брессинджер. От гнева его грозодский акцент усилился.

– Да, именно так я и думаю! Потешайся над кем-нибудь другим!

– Я не потешаюсь над тобой, Хелена. Меньше месяца назад ты чуть не лишилась жизни. Если бы не удача и не спесь твоих врагов, от тебя в Долине остались бы одни кости. Посмотри на меня! Я владею оружием в тысячу раз лучше тебя, но стоило какому-то безмозглому олуху удачливо махнуть мечом, как даже я лишился руки. – Он с досадой указал вокруг себя. – Сеанс! Похищение! Взрыв на пристани! Дальше будет только хуже. Как думаешь, почему тебя так много учат сражаться? Только посмотри, куда катится мир, и ты поймешь, что этот навык наверняка пригодится тебе больше любых знаний, которые дает сэр Конрад.

– Да, в это мне охотно верится, особенно если вспомнить, чему меня сейчас учит сэр Конрад, – сердито пробормотала я.

– Побери тебя князь Преисподней за твою дерзость! – взорвался Брессинджер. Разговор окончательно перешел в перепалку; он швырнул свой меч на землю и тоже ткнул в меня пальцем. – По какому праву ты непрестанно хулишь нашего господина?

Я недоверчиво рассмеялась.

– По какому праву ты непрестанно защищаешь его? Да, сэр Конрад – наш господин, но ведь он же человек! Он тоже может ошибаться. И лишь потому, что он столь… небезразличен мне, я хочу, чтобы он вновь стал прежним. Неужели ты ничего вокруг не замечаешь? Кейдлека, которого послали к Извлекателю Истин и который теперь мертв? Пытки, к которым причастен Вонвальт? Того, как он зачистил Орден? Даже дитя увидело бы, что он поступает неправильно!

– Конечно, и ты – то самое дитя?

– Я не дитя! – прогремела я.

– Но ведешь ты себя именно так, – прошипел Брессинджер, подступая ко мне на шаг. – Как думаешь, что сейчас происходит? Неужели ты не заметила всех тревожных знамений? Просто невероятно, что ты осталась столь наивной после всего, что видела и слышала. Это реальный мир, Хелена, настоящая жизнь. Открой глаза! Неужели ты думаешь, что мы можем позволить людям вроде Кейдлека… – Он замахал рукой, подыскивая слова. – …месяцами мирно сидеть в уютной тюремной камере? Нанять им дорогих защитников? Устроить для них долгие публичные слушания, на которых они смогут высказать самые разные опасные идеи? А что насчет его подельников из Великой Ложи? Неужели их нужно кормить, баловать, как детей, и оберегать по букве закона, защищая от последствий их собственных действий?

– Я не могу поверить, что ты говоришь такое, – сказала я, качая головой. – Ведь это противоречит всем ценностям Совы. Всему, во имя чего тысячами гибли люди!

– «Всем ценностям Совы», – презрительно усмехнулся Брессинджер. – Сова ценит только саму себя. Так было всегда. Она существует во имя империи, экспансии – во имя убийства. Не позволяй этим… процессуальным тонкостям затмить правду. Общее право, Орден магистратов… – Брессинджер пренебрежительно махнул рукой. – Сованцы знают только одно, и это смерть. Чем скорее ты это поймешь, тем скорее познаешь, какому зверю ты служишь.

– Не понимаю, – сказала я, мотая головой. Мой гнев почти иссяк. Теперь я была просто расстроена. – Почему ты говоришь такое? Что изменилось? Неужели это из-за Долины Гейл? Ты словно стал совершенно другим человеком. Я пришла, чтобы поговорить с тобой, ибо почувствовала, что мы перестаем понимать друг друга. Мне хотелось, чтобы все стало как прежде, когда мы были близки, как брат и сестра. Мне хотелось понять, что встало между нами, и избавиться от этого. Почему мне кажется, будто ты пытаешься оттолкнуть меня? Замыкаешься в себе? Ведь ты наверняка знаешь, что можешь положиться на меня, Дубайн. Поговори со мной. Поделись своими тревогами. Видит Нема, в мире слишком мало тех, с кем мы можем их обсудить.

Брессинджер открыл было рот, но затем снова закрыл его. Его черты смягчились. Он нагнулся, поднял меч и взмахнул им. Наше молчание заполнил шум города: уличная суета, трели птиц, порывы ветра и звон далеких колоколов.

– Прости, Хелена, – тихо произнес он. – Ты права. Я сам не свой. – Дубайн еще немного помолчал. Я терпеливо ждала, когда он заговорит, решив, что дам ему время. – Тебе, наверное, странно слышать от меня такое и видеть при этом, что я служу Империи. «Сэр Дубайн Брессинджер, кавалер благородного Ордена рыцарей Аутуна». – Он язвительно улыбнулся, затем кашлянул и сплюнул. – Сэр Конрад и я давным-давно стали близкими друзьями. Наша дружба зародилась в Рейхскриге. Сражения… что ж, ты сама видела, что это такое. Когда твоя жизнь в опасности, когда ты уверена, абсолютно уверена, что не доживешь до конца дня, ты всецело меняешься. Ум твой перестраивается, как дом, который сносят и возводят заново. – Дубайн посмотрел на небо так, словно видел его впервые, стал разглядывать его голубое сияние, золотое солнце, плывущие облака. Он был похож на слепца, которому ненадолго вернули зрение и который стремится насладиться каждым цветом, каждым оттенком, прежде чем вернуться в вечную тьму. – Ты на все смотришь по-новому. Все становится столь прекрасным. Жизнь вдруг кажется бесценной. Тебе хочется насладиться ею сполна, ибо ты знаешь, точно знаешь, что скоро всему придет конец.

Он снова недолго помолчал.

– Когда воюешь годами, это понимают лишь те, кто тебя окружает. – У него вырвался короткий смешок. – Нема, да у тебя становится больше общего с врагами, чем с теми, кого ты защищаешь и ради кого сражаешься. Потому что больше никто тебя не понимает, Хелена.

Сэр Конрад и я прошли через все это вместе. Мы были друзьями, мы были соратниками, и наши узы выкованы из стали, они крепче, чем у любых братьев. – Брессинджер тяжело вздохнул, как человек, только что шагнувший прочь от края обрыва, и посмотрел мне в глаза. – Хелена, я очень тебя люблю. Ты для меня словно родная дочь. Но я знаю сэра Конрада большую часть своей жизни. Вместе с ним мы прошли через многое. А ты знаешь его всего пару лет. И мне кажется, что ты не заслужила право судить его. – Я открыла было рот, чтобы возразить, но он поднял руку, прося меня помолчать. – Я понимаю, что сэр Конрад не безупречен. Ты права, говоря, что он, в конце концов, простой смертный, склонный к ошибкам и людским слабостям. Но я знаю его более двадцати лет. Он самый мудрый, самый сведущий и самый выдающийся человек из всех, кого я когда-либо знал, и я полностью доверяю ему во всех наших делах. Он еще ни разу не подводил меня. За мою службу он вознаградил меня стократ – поступками, похвалой, и я уже не говорю о золоте. Знаю, я легко горячусь, когда речь заходит о его чести. И я знаю, что он во многом предпочитает мне тебя. Пусть я говорю как ревнивая девка, но это так. Ты мила на вид, Хелена, молода и полна жизни, да еще и ум твой остер, как клинок. Ты во многом похожа на него. Его тянет к тебе, как мотылька на свет пламени. Вы с ним становитесь все ближе, и мы это видим. Думаю, это к лучшему.

Мои щеки запылали. Брессинджер озвучил то, о чем мне бы хотелось умолчать, но раз мы уже заговорили об этом, я решила сказать:

– Мне кажется, он делит постель с Правосудием Розой. – Я не смогла скрыть горечи в моем голосе.