Ричард Шварц – Подлинная форма близости (страница 22)

На том первом сеансе с Кевином я размышлял про себя о тех его сторонах, которые обращались ко мне. Там явно был контролер, который стремится доминировать в отношениях и держать людей на расстоянии с надменным высокомерием; часовой, который проверял меня на наличие опасности; работник-перфекционист, который сделал его таким успешным; и часть, которая отрицала проблемы, за исключением того, что его жена была очень расстроена из-за него.

За две недели до первого сеанса Кевина его жене Хелен это все надоело. Более тридцати лет она терпела придирки мужа по поводу ее вкуса в одежде, воспитания детей, политических взглядов, образования, интеллекта и логики. Хелен устала от его долгих часов на работе и от того, что он не был доступен для нее. Она переживала, не вернется ли муж домой в мрачном настроении, заставив ее и детей чувствовать, что для их же блага им лучше ходить на цыпочках. Ей надоело, что ее презрительно прерывали на званых обедах и публично называли глупой. Хелен наблюдала, как их дети возвращались домой с грудами пятерок, и видела, как Кевин придирался к единственной четверке. Теперь, когда их младший ребенок заканчивал школу, она захотела начать работать полный день и класть свои деньги на отдельный счет. Хелен больше не собиралась терпеть его — если Кевин не изменится, она уйдет от него. Она знала эти его стороны гораздо лучше, чем я.

Все это — язвительные комментарии, перфекционизм, склонность защищаться, трудоголизм и перепады настроения — исходило от внутренних защитников Кевина, которые просто выполняли свою работу. Никогда больше они не позволят ему страдать, даже если это будет означать причинение боли другим. У них не было иного выбора, кроме как продолжать защищать его до тех пор, пока он не станет менее уязвимым. Хелен или мне было абсолютно бесполезно указывать на ошибки в поведении мужчины; это только заставляло его чувствовать стыд и еще больше защищаться. Мне нужно было найти способ пройти мимо охраны.

Нападки Хелен на характер Кевина имели неприятные последствия, а вот ее решение уйти — нет. В песне Леонарда Коэна поется: «Во всем есть трещина, во всем есть трещина. Вот как проникает свет»[34]. Угроза Хелен пробила несколько трещин в крепости Кевина, но пока не было ясно, сколько света проникнет внутрь.

Столкнувшись с ультиматумом жены, он согласился прийти на терапию, но после нескольких семейных сеансов попросил о личной встрече. Оставшись со мной наедине, мужчина признался, что не очень высокого мнения ни о психотерапии, ни об эмоциях вообще, и он не мог понять, почему Хелен такая чувствительная. Конечно, у него были высокие стандарты; он сказал, что был строже к себе, чем к кому-то другому, и во многом был обязан этому своим успехом. Кевин согласился, что иногда бывал вспыльчивым и осуждающим, но утверждал, что это связано с такой напряженной работой, как у него. Мужчина рассказал, что его способность находить фатальный изъян в работе была легендой среди местных жителей. Друзей это ему не прибавило, но принесло уважение и иногда спасало жизни. Точно так же ему не нужна была любовь детей, достаточно того, чтобы они уважали его и его советы. Затем, неожиданно изменив тон, Кевин признался, как его пугает, что Хелен действительно уйдет. Он не знал, как сможет выжить без нее. Его изгнанная часть нашла маленькую щелочку и выглянула наружу.

Я понял, как непривычно для Кевина было чувствовать, а тем более демонстрировать такую уязвимость. Я хотел, чтобы изгнанная часть чувствовала себя желанной и защищенной рядом со мной, но я достаточно хорошо знал своих защитников, чтобы понимать, что они следят за каждым моим шагом. Как и мои, менеджеры Кевина, несомненно, были в ужасе от того, что я каким-то образом воспользуюсь его открытостью, и осуждали эту изгнанную часть за то, что она дала мне власть над ним. Я должен был быть очень осторожен в своих реакциях.

Когда Кевин приоткрыл эту маленькую трещинку в своей внушительной крепости, сказав мне, что боится ухода Хелен, я понял, что лучше не пытаться ее расширять. Вместо этого я постарался успокоить его бдительных менеджеров, подчеркнув, насколько это понятно и каким опустошенным я был, когда от меня уходили партнеры. Затем оставил эту щекотливую тему и спросил, каково ему было проходить со мной терапию. Я сказал, что мне трудно показывать недостатки или уязвимые места другим мужчинам, и мне было интересно, каково ему. Кевин ответил, что мало чего боится, но признался, что ему было неудобно находиться со мной в таком состоянии. Он не любил ни у кого просить помощи и гордился своей независимостью. Но дома дела шли неважно, и он постоянно переживал из-за этого, так что я мог бы помочь. Трещина расширялась сама.

В течение следующих шести сеансов мы с Кевином составляли постоянно растущий список его страхов, которые он опасался раскрыть. Он боялся, что может расплакаться, чего не делал с детства. Мужчина предупредил, что не хочет пробовать глупый трюк в стиле нью-эйдж и предпочел бы заняться какой-нибудь формой эмпирически подтвержденной терапии. Он выражал презрение к жертвам, которые хныкали и обвиняли в своих проблемах родителей или общество; был полон решимости не превратиться в одного из них. Кевин боялся, что я буду думать о нем хуже, если он заговорит о внутренней боли. Он не знал, что у него внутри, и утверждал, что, вероятно, там нет ничего важного. По словам мужчины, в его жизни произошли события, которые он не хотел бы вспоминать. Он боялся упасть в черную дыру.

Я серьезно отнесся ко всем страхам Кевина, особенно к боязни падения в черную дыру, что обычно означает погружение в омут боли и стыда. Я сказал, что, хотя есть риск столкнуться с некоторыми его частями, пострадавшими от событий прошлого, можно помочь им исцелиться, не позволяя им взять верх. Я не скрывал, что это, возможно, повлечет за собой слезы, но сострадательные и ненадолго. Мы могли бы облегчить его боль, чтобы ему больше не пришлось бояться этой черной дыры.

Однако это был выбор Кевина. Я заверил его, что никогда не буду заставлять его делать это, и если он решит этого не делать, то буду уважать его выбор. Мне на собственном опыте пришлось узнать, какой пугающей может быть перспектива заниматься внутренней работой.

Я сказал Кевину правду — я действительно понимаю. Я много лет избегал боли, а потом двинулся навстречу ей, брыкаясь и крича. И я пошел туда только потому, что, как и Кевин, все равно был поглощен ею. Ситуация взломала крепость моих защитников, и, как и он, я больше не мог сдерживать чувства, которые изгонял с детства. И я был психотерапевтом, который учил других работать со своими эмоциями.

Это было гораздо более серьезным испытанием для такого человека, как Кевин, который всю свою жизнь держался как можно дальше от ситуаций, где он может стать уязвимым. Хотя он был свидетелем сильной боли в отделении неотложной помощи, его учили не испытывать ее из страха потерять клиническую объективность. Мужчина считал, что работает в зоне боевых действий, и напускал на себя вид невозмутимого военного командира. Чувств он не хотел ни в работе, ни в личной жизни.

Я уверен, что травмировал своего психотерапевта во время сеансов, последовавших за разоблачением одного из моих изгнанников. Я был убежден, что психотерапевт потеряла уважение ко мне, и допытывался у нее, что она обо мне думает. Поскольку я тоже был опытным психотерапевтом, я также дал ей понять, что, по моему мнению, она делает неправильно, и сказал ей, что она недостаточно сильна, чтобы работать со мной. Я оказался отвратительным сопротивляющимся клиентом. К счастью, психотерапевт была терпелива с моими внутренними опекунами, давая им уверенность и контроль, в которых они нуждались. В конце концов она прошла все их тесты, и они отступили и открыли ворота. Я позволил ей сопровождать меня в мучительном путешествии в страну моих изгнанников.

Благодаря этому опыту я был готов дать Кевину достаточно времени, прежде чем он решит, разрешать ли мне сопровождать его. Я был рад предоставить его менеджерам столько времени, сколько нужно, чтобы тщательно исследовать меня и понять, во что они ввязываются. Их долгом было защищать его, и они имели полное право бросать мне вызов до тех пор, пока не убедятся, что я не причиню большего вреда — и даже могу быть полезен.

На одном из сеансов я предложил Кевину расслабиться, закрыть глаза, направить внимание внутрь, на свои критические мысли, и спросить, чего они боятся, что произойдет, если они перестанут сурово судить его и других. Кевин чувствовал себя глупо, разговаривая сам с собой подобным образом. Но я попросил его попробовать отнестись к этому как к простому эксперименту — способу лучше познакомиться со своими мыслями и чувствами. Он неохотно продолжил и с сосредоточенным видом молчал (наверное, секунд тридцать). Потом Кевин сказал, что услышал слова, от которых ему было бы больно. «Но это безумие, — возмутился он. — Как такое осуждение могло защитить меня от боли?» Я посоветовал ему задать этот вопрос себе; в конце концов его внутренний критик ответил, что, если он будет распекать других, они не подойдут достаточно близко, чтобы причинить ему боль. Если он будет нападать на себя, он в итоге станет таким совершенным, что никто другой не будет его критиковать. Я спросил Кевина, может ли он поблагодарить эту часть за то, что она защитила его. Когда он это сделал, то сказал, что ощущение похоже на ослабление повязки вокруг головы.