Ричард Кнаак – Лжепророк (страница 66)

Некогда, в прошлом, сын Диомеда задавался вопросом, как далеко простираются возможности дара эдиремов. Сейчас он молился о том, чтобы его возможностей, если им есть предел, хватило для завершения столь небывалого дела.

Собравшись с духом, поглубже вдохнув, Ульдиссиан повелел обезумевшим силам вернуться…

И не сумел сдержать крика под натиском первой волны: ведь жгла она жарче любого огня. Однако Ульдиссиан вспомнил о брате, и о Серентии, и об Ахилии, и обо всех, кто беззаветно верил в него, представил себе их лица и потребовал от разгулявшихся сил повиновения. Все прочее отодвинулось на второй план – и для ума, и для сердца.

Тело Ульдиссиана засияло ярче самого яркого золота, и чем больше вбирал он в себя грозящих покончить с Санктуарием сил, тем ослепительней полыхал окружавший его золотой ореол. Окрестные земли источали немыслимую, невероятную магическую мощь, и вся эта мощь хлынула к человеку со всех сторон. Под натиском неудержимых токов энергии в воздух взвились огромные валуны, и вырванные с корнем деревья, и многое, многое прочее.

Однако Ульдиссиан ничего этого не замечал. Сейчас для него существовало только одно – завершение начатого, и видел он лишь нескончаемый поток магии, переполняющей и тело, и душу. Каждый прожитый миг казался последним, так как большего ему наверняка не вместить, но бывший крестьянин держался, терпя тысячу раз по тысяче мук, и каждая – куда хуже всего, что когда-либо выпадало на долю любой живой души от начала времен.

Откуда-то издали донеслись едва различимые голоса, однако уверенный, что все это – предсмертные крики, Ульдиссиан постарался к ним не прислушиваться. Отвлекаться нельзя, нельзя ни за что. Сейчас ему нужно одно: целиком сосредоточиться на деле, на последней надежде, иначе все пойдет прахом.

Ток магии не ослабевал. От боли Ульдиссиан вопил, не смолкая, но каким-то чудом держался, терпел. Распрощавшийся с жизнью заранее, он молился только о том, чтобы гибель его помогла хоть кому-нибудь уцелеть.

Энергия струилась в него подобно бурной реке раскаленной лавы. Под напором ее Ульдиссиан упал на колени, но все еще не сдавался, однако и поток, не зная устали, тек, тек, тек…

Но вдруг…

Но вдруг разом иссяк.

И все? Нет, тут что-то нечисто, иначе и быть не может. Ульдиссиан попытался вобрать в себя еще толику силы… но тщетно.

Сын Диомеда едва не зарыдал от радости – не за себя, разумеется, но оттого, что совершенное чудо сулило надежду всем остальным. Однако дело на том еще не закончилось. Ульдиссиан чувствовал: все, что он вобрал в себя, вновь рвется на волю. Сдерживать силы внутри стоило немалых трудов, и надолго ли его хватит, бывший крестьянин не знал.

Тут-то для него и настал момент истины: тут-то Ульдиссиан и понял, что должен сделать, дабы покончить с угрозой. Решение далось ему легче легкого, так как было не только единственным, но и верным – верным со всех сторон.

Поднявшись на ноги, сияя ярче самого солнца, с виду – куда более, чем простой человек, сын Диомеда обвел взглядом родной мир, заглянул в каждый его уголок. Реки, леса, моря, горы – все это внушало подлинное восхищение. Глядя на множество населявших Санктуарий народов, Ульдиссиан не уставал дивиться их разнообразию… но, что еще поразительнее, во всех до единого таился тот же дар, то же подспудное величие, что и в нем самом.

Одна беда: Ульдиссиан и его последователи познакомились с этой силой слишком, слишком рано. Род людской – и, в частности, сын Диомеда – попросту забежали вперед, поспешили навстречу судьбе, а все из-за Лилит. Не хватило демонессе терпения подождать, пока людей не приведет к тому же самому время, и посему Ульдиссиану не представилось возможности дорасти до собственного дара, как подобает.

Слишком рано пришло в мир подобное Ульдиссиану создание. Слишком уж преждевременно.

– Теперь ты понял…

Говорящего Ульдиссиан узнал сразу.

– Траг’Ул?

– Я пытался дотянуться до твоего разума… но задача оказалась непосильной, – признался дракон. В голосе небожителя чувствовалась нешуточная усталость, однако ходом событий он явно остался доволен. – Я знал, что ты победишь.

– Нет… победу праздновать рано… Я… я ведь еще опасен для Санктуария!

Дракон, очевидно, держался того же мнения.

– Я могу показать, куда все это выпустить, но расплачиваться – тебе.

– Плевать! Показывай!

Траг’Ул так и сделал, и Ульдиссиан в изумлении уставился на открывшуюся картину.

– Так, значит… значит…

– Да.

Вдаваться в подробности дракону не потребовалось.

Ульдиссиан улыбнулся и воздел руки к небу. Все тревоги его развеялись, будто туман поутру.

– И это все, что от меня нужно? Просто пожелать?

– Выбор, как всегда, за тобой.

С этим дракон и ушел. Помощь его человеку больше не требовалась.

Прибегнув к дару, сын Диомеда взглянул напоследок на тех, кто ему ближе, дороже всех прочих – на Мендельна, Ахилия и Серентию. Прежде чем продолжить задуманное, ему предстояла еще пара дел. Отмерив толику сил, которой мог распоряжаться без опаски, Ульдиссиан принялся исправлять, менять к лучшему судьбы друзей и брата.

Покончив с этим, сын Диомеда поднял взгляд… однако вовсе не к небу. Заглянул он гораздо дальше – в то самое место, в то самое время, что открыл для него дракон.

Сдерживаемые внутри, силы ярились, рвались на свободу.

Пожалуй, пора.

Вновь улыбнувшись, Ульдиссиан направил ток силы вовне. Вспыхнувший свет озарил и луга, и джунгли, и весь Санктуарий, однако вреда он никому не чинил – напротив, нес с собою умиротворение. Касаясь всего живого, он исцелял, утешал каждого, кто как-либо пострадал от появления эдиремов и чудом предотвращенного конца света.

Затем Ульдиссиан вновь созвал силы к себе и выплеснул их далеко-далеко, за пределы родного мира, а там его мощь волной хлынула во все стороны разом. Чувствуя нарастающее давление, сын Диомеда понял: последний миг близок. Что ж, он готов… и родной мир к этому приготовил.

Выплеск первозданной энергии встряхнул весь Санктуарий до основания. Ульдиссиан взревел, но вовсе не от боли. Преображение привело его в небывалый восторг. Некогда – простой человек, он стал существом, сущностью, непостижимой даже для ангелов с демонами. На миг он сделался и Санктуарием, и всем, что его окружало. Сейчас рядом с ним показался бы ничтожным сам Траг’Ул… да и любое другое создание схожего калибра.

Вот необходимое и завершено. Вот желанное и достигнуто.

Объяв сознанием родной мир, еще раз оглядев его напоследок, Ульдиссиан уль-Диомед дал силам полную волю и разнесся, рассеялся по всему мирозданию. Его уходу из мира смертных сопутствовала яркая огненно-алая вспышка света, ничуть не пугавшая – напротив, вселившая радость в сердца тех, кто остался внизу…

И навсегда – ведомо о том хоть кому-нибудь, или нет – изменившая мир, называемый Санктуарием.

Первым неладное заметил Мендельн. Правду сказать, перемена казалась столь очевидной, что он весьма удивился, не услышав вокруг испуганных воплей.

Луга обрели прежний вид. Буро-зеленые травы мягко, лениво колыхались на легком ветру.

Не без опаски «ощупав» окрестности острием костяного клинка, Мендельн не обнаружил в траве ничего угрожающего, зато отыскал нечто иное – причину царившей в лугах тишины. Все до единого эдиремы оказались недвижны, точно каменные изваяния.

А впрочем, нет, не все. Двое из окружающих направлялись к нему, и обоим он был очень рад… хотя вовсе не ожидал их увидеть.

Ахилий… Серентия… живые-здоровые!

Оба взирали на Мендельна с не меньшим изумлением, явно весьма озадаченные переменами, постигшими и окрестные земли, и их самих. Что ж, по крайней мере, причина последнего Мендельну была известна.

– Ульдиссиан, – с дрожью в голосе пояснил он. – Это все он.

– Но как ему удалось? – спросил лучник, не в силах сдержать улыбки. Да, он вновь стал самим собой, прежним, с детства знакомым Ахилием: даже от зияющей раны в горле ни следа не осталось. – Как?

– Над этим вопросом без толку ломают головы даже они, – отвечал вместо Мендельна Ратма.

Обернувшись, все трое увидели Древнего. Изможденный, осунувшийся, он и впрямь выглядел древним старцем, прожившим на свете многие сотни лет. В волосах его серебрилась седые пряди, некогда юное лицо покрылось густой паутиной морщин, а главное, общей их жизнерадостности Ратма вовсе не разделял.

Едва взглянув, куда он указывает, все трое поняли, отчего.

От пятерых огромного роста крылатых созданий веяло такой мощью, что воинство, спускавшееся на Санктуарий с неба, в сравнении с ними казалось скопищем детворы.

– Ангирский Совет, не иначе, – выдохнул сын Инария. – Отец о них говорил… и вот они здесь, в нашем мире.

При виде такого зрелища Мендельн невольно вздрогнул.

– Но для чего?

Древний мрачно взглянул на новоприбывших.

– Поскольку лишь мы здесь не лишены способности двигаться, стало быть, нам сие выяснить и надлежит.

С этим он повел спутников к выстроившимся полукругом ангелам. Подойдя ближе, Мендельн услышал – а также почувствовал – их голоса.

Что еще удивительнее, в тот же миг все вокруг разительно изменилось. Просторы лугов обернулись огромным залом, резным чертогом из хрусталя и алмаза такой красоты, что никому из смертных умельцев подобного не воспроизвести. У стен возвышались исполинские статуи неких крылатых воителей, а пол покрывала невероятно затейливая мраморная мозаика. Смысла в узорах ее Мендельн не находил, однако прекрасны они были настолько, что взгляда не оторвешь.