Ричард Кадри – Дети Лавкрафта (страница 47)

– Как его звали?

– Кого? Чувака-мормона?

– Нет, чел. Того из «партии Доннера».

– Дрючь-ее, мне-то откуда знать? – говорит Чарли Шесть Банок и делает еще затяжку. – Кому какая разница, как того малого звали, чел? Ты слушать хочешь или нет?

Макси Ханикотт постукивает себе сигаретиной по тыльной стороне левой ладони, потом закуривает ее. Его передергивает, и он пялится на эту телку у барной стойки, потому как ему кажется, будто она здорово похожа на Грейс Слик, пусть сам и не выносит эту дрюченую музыку хиппи.

– Я б не спрашивал, если б не слушал, – говорит он.

И тут Чарли Шесть Банок реально громко щелкает пальцами, так что Макси подскакивает.

– Звали его Брин. Патрик Брин.

– Кого звали Патрик Брин? Профессора?

– Нет, чел. Людоеда. Как тот малый из Бригама Янга рассказывал, Брин сказал, что нашел эту штуку. – И Чарли опять кивает на бумажный пакет. – В горах, и эта вот штуковина предупредила Брина: если станут они есть мертвечину, если превозмогут тошноту и понос, то, может, и не все помрут с голоду и не замерзнут до смерти в ста милях от цивилизации и безо всякой надежды на спасателей до самой весны. Не то индейский фетиш, не то языческий идол, не то другая какая хрень, не знаю точно, и отчаявшиеся люди, ну, сам сообрази, они все просто искали хоть какого оправдания, чтоб не дать мясу пропасть. А тут – блеск! прекрасно! – спишем все на голоса из этой штуковины. Рацуха, чел, – и Чарли Шесть Банок постучал себя пальцем по лбу.

– А как она профессору в руки попала?

– Без понятия, чел. Он не говорил, я не спрашивал.

– И зачем же она Турку? – опять спросил Макси.

– Слушай, нужна она не Турку. А тому сукиному коту из Австралии, так? Так ты собираешься подержать ее для меня или как? Сделаешь – отвалю тебе семь процентов.

– Не хочется мне вляпаться с этим сглазом апачей в кучу навоза, – признается ему Макси Ханикотт и глубоко затягивается своей сигаретиной, потом зырит на часы, типа, мол, ему надо бы в другом каком месте быть, хотя ясней ясного, что нигде его не ждут. – Не нравится мне, как эта штука выглядит.

– А-а, так и быть, сжалюсь, – вздыхает Чарли Шесть Банок. Слюнявит большой палец с указательным, гасит косячок и сует его в жестянку из-под нюхательного табака. – Всегда знал, что ты псих, чел, психованный, дрючь-твою, Джек Параноик, полоумней собаки, какую машина переехала, только никогда не держал тебя за суеверного. Никогда б не указал на тебя как на шизика, кто из-за сказки про привидение отвернется от шальных денег, предоставив мне, дрючь-её, вот так на ветру болтаться.

– Чарли, ничегошеньки личного!

– Как бы не так! – огрызается Чарли, вовсе не пытаясь скрыть своего недовольства. – Только не рассчитывай, что до Турка не дойдет, как был у тебя шанс руку протянуть, а ты ничего не сделал, хорошо?

– Справедливо говоришь, – говорит Макси Ханикотт, хотя вовсе не считает слова Чарли справедливыми, велика вероятность, что он может оказаться в заднице, попав Турку под горячую руку, если не пожелает поиграться в няньки с зеленой уродиной Чарли Шесть Банок.

– Сколько у тебя времени есть? – выясняет Чарли. – Мне нужно несколько звонков сделать, чел, попробовать найти кого, кто не такой зассыха.

– По моим часам сейчас семь пятнадцать, – сообщает ему Макси, – но они отстают немного из-за всего этого избыточного электромагнетизма НАСА или еще из-за чего.

– Шел бы ты со своими дрючеными часами! – фыркает Чарли Шесть Банок, берет свой замасленный коричневатый пакет и оставляет Макси Ханикотта одного за столиком. И Макси изо всех сил старается испытать облегчение. Сидит, курит одну сигаретину за другой и пялится на телку, внешность которой и вполовину не напоминает Грейс Слик, как ему по первости показалось. Он выпьет несколько банок пива, послоняется возле оркестра, потом отправится назад в Силвер-Лейк, в клетушку о две комнатушки, которую он называл своим домом. А где-то перед рассветом этому сукиному коту предстояло проснуться от самого дурного сна, какой он только видел с самого детства. Проснуться пришлось, потому как оказалось, что он обоссал простыни. Он врубит радио на полную громкость и сядет у окна на кухоньке, станет курить и пить прямо из теплой бутылки розовую ирландскую бурду, следя за тем, как восходит солнце. Будет сидеть так, изо всех сил стараясь не думать ни о дрюченой уродине Чарли Шесть Банок, ни о снежных бурях, ни о суровом январском ветре, завывающем по перевалам высоко в горах.

2

Январь 2007 года. Атланта

Как я слышал, мисс Эсми Саймс была урожденной Эстер Саймон, младшей дочерью протестантского священника, говорившего на нескольких языках, приручавшего гремучих змей и пившего стрихнин из прихотливых мейсоновских банок. Витают две-три разные истории про то, почему она, выросши, покинула занюханный застойный городок во Флориде, но все они крутятся вокруг ее папаши, имевшего привычку распускать руки. Может, она и убила его. Может, убила его ее мамочка. Может, он всего лишь приход потерял из-за скандала, а сам забился в болотистую глушь Эверглейдса и пил там до скончания своей жалкой нескладной жизни. Так или иначе, Эстер стала Эсми и какое-то время провела с бродячей труппой, читая псалмы и карты Таро, рассказывая деревенщине, что тем хотелось услышать про свое будущее вместо того, чтобы поведать о том, что видела на самом деле. О, я не утверждаю, будто верю, что была она самой настоящей ясновидящей, экстрасенсом или чем-то в таком духе. Только эта самая леди совершенно определенно зарабатывала на жизнь, убеждая людей, что она такая, и, говоря чистую Божью правду, если я возьмусь утверждать, что нет ничего в этой ерунде с шестым чувством, то тогда придется мне так и не выпутаться из тайны, как она сумела привести двух оперов из отдела по расследованию убийств к тому пустому складу между Спринг-стрит и Вест-Пичтри.

То был не первый раз, когда она помогла полиции. Был случай с тем мальцом, что за два года до этого пропал в пригороде Атланты, на Каменной горе, а еще с женщиной из Декейтера, которую изнасиловали, убили, расчленили и закопали в ее же собственном дворике. Помните ее? Так вот, Эсми нашла их обоих, так что, когда она говорила про склад, то мы сидели развесив уши. Слушай, позвони она и предупреди нас о том, что, как ей кажется, мы там найдем, хотелось бы мне думать, что у кого-то достало бы здравого смысла не слушать ее и повесить трубку. Послать ее ко всем чертям. Так ведь не предупредила. И, оглядываясь назад, так и видишь, как целый день только и чудилось, что в западню идешь, взбираешься по трем лестничным маршам в этот долбаный длинный коридор, и тут она говорит нам: ступайте вниз до самого конца. Там, мол, и найдем то, что ищем. Внизу в самом конце коридора.

Франклин Бабино, этот слабак из Нового Орлеана, он первым в ту комнату вошел, потом я, а потом Одри. Ну да, она и сейчас моя напарница, точно. Это было еще месяцев за шесть или около до беды с ней. Ладно, так вот, к тому времени, как я в дверь прошел, Бабино уже успел во все глаза наглядеться, так вроде встал себе в сторонке и стоит долбаным столбом, разиня. А прямо перед нами весь тот кошмар, какой Эсми Саймс не соблаговолила расписать нам в подробностях. Первая мысль у меня… трепаться не стану… самая первая мысль у меня: мол, неужели какая-нибудь задница говенную шутку подстроила. Что-то в таком духе, разум же не желал признавать, будто ты в самом деле видишь то, что думаешь, будто своими глазами видишь, а коли ты и впрямь видишь это, тогда, что ж, значит, не может быть того, чем это выглядит. О, вы фото видели, я знаю. Только фото, позвольте вас уверить, не доносят и сотой части этой чисто нереальной херни. Фото, они вроде ускользающей памяти о чем-то реальном, типа, скажем, скопированной копии. Во-первых, смотришь на них, а запаха не чувствуешь. Вроде рыбного рынка или солончака при низком отливе, а под густым рыбным запахом океана эта самая металлическая вонь всей этой кровищи. Понимаете, вдыхаешь этот запах, и словно кто тебя в живот саданул. Спасибо еще Господу сердобольному, что зима была. Даже представлять себе не хочу, что было бы, если б довелось на всю эту срань наткнуться в июле, а не в январе.

Но, как я уже говорил, первое, что мне в голову пришло, что кто-то все это подстроил, чтоб поиздеваться над нами. Потому как прямо передо мной с потолка свисала чертова четырнадцатифутовая[33] большая белая акула. Кончик ее носа только-только касался бетонного пола. Я знал, что это за акула, потому что, когда был маленьким, мы с отцом отправлялись ловить глубоководных рыб в Дестин, и однажды один его приятель выловил большую белую. Только та, что на складе, была больше, намного больше. Наверное, прямо тогда она казалась чуть ли не самой, черт, большой рыбой, какие только были. Позже я услышал, что весила она где-то около полутора тысяч фунтов[34]. Как бы то ни было, акула висела на крюке подъемного цепного механизма, закрепленного на потолке, веревочная петля держала рыбину за хвост. Челюсти выпирали из акульей пасти, от силы тяжести, полагаю, под собственным своим весом. Блестящие треугольные зубы тянулись за рядом ряд, каждый величиной, черт, с мой большой палец и острые, как хороший нож. И глаза у нее тоже из орбит лезли, эти жуткие черные, блин, глазищи. Даже когда акула живая, глаза у нее кажутся мертвыми.