Ричард Форд – Дресс-коды. 700 лет модной истории в деталях (страница 77)

Как пишет историк Энн Холландер, хотя «от нас не требуется проявлять уважение к ситуации предписанными способами, [но] мы обязаны создать собственный вариант того, что ситуация требует от нас лично… [и поэтому] мы вынуждены открывать себя… наш выбор [одежды] это теперь история в картинках, личная иллюстрация нашего глубинного ощущения отношений с миром…»[669].

Настойчивая необходимость сделать эту историю правильной, вплоть до мельчайших деталей заученной беззаботности, увеличивается по мере того, как расширяется свобода выбора. Мы все знаем, что уместно… а что нет… Мы вольны носить все, что выберем, но остаемся рабами оценки других людей. Агентство по защите окружающей среды США сообщает, что с 1960 года – именно в этот момент большая часть американского общества начала отказываться от четких дресс-кодов – объем выброшенной одежды увеличился на 750 процентов[670].

Вполне вероятно, что это отражение отчаянных и в конечном итоге неудавшихся поисков подходящего наряда в мире, свободном от правил, но полном оценок. Непринужденная одежда обещает удовольствие одновременно и экспрессивного индивидуализма, и физического комфорта, поэтому нет ничего удивительного в том, что дизайнерская одежда в стиле athleisure теперь является главной люксовой модой. Но есть и признаки того, что маятник качнулся в противоположную сторону от сбивающей с толку вседозволенности стиля кэжуал обратно к вестиментарной утонченности и благопристойности.

Я беседовал с модным редактором журнала Esquire Ником Салливаном в 2018 году, пока собирал материал для этой книги. Он отметил, что «нас бомбардируют изображениями людей в фантастических автомобилях, одетых в свитшоты и кроссовки… [но] молодые люди теперь говорят мой отец носит кроссовки… Я ни за что не допущу, чтобы меня увидели в кроссовках… когда все носят футболки, надеть галстук – это бунт»[671].

Салливан видит в этом метаморфозу противостояния поколений. В 1970-х годах, когда отец и его сын-студент встречались, чтобы выпить, отец был одет в пиджак и галстук, а сын в джинсы и свитшот. Современные отец и сын как будто поменялись гардеробами, бумеры одеваются как тинейджеры из контркультуры, какими они когда-то были. А те, кому немного за двадцать, одеваются как зрелые взрослые, которыми они однажды станут.

Молодые люди впервые почти за полвека открывают для себя изысканное удовольствие элегантной одежды – костюмов, блейзеров, пиджаков в спортивном стиле, дорогих тканей, кожаной обуви. Короче говоря, у них есть привилегия одеваться как взрослые. Многие счастливы отказаться от поверхностного комфорта эластичных поясов и хлопкового трикотажа, открывая для себя более глубокий социальный и психологический комфорт, сопровождающий привычку одеваться хорошо, с тщанием и креативностью.

У нашей одежды есть политические, профессиональные и социальные смыслы, что делает каждый новый ансамбль стратегией, направленной на получение эффекта. Но наша одежда практически никогда не бывает полностью стратегической, потому что она отражает и нашу искреннюю самооценку. Выскочки эпохи Возрождения в красном шелке и пышных коротких штанах хотели произвести впечатление на посторонних людей, но еще они хотели хорошо чувствовать себя в своем теле и на своем месте в обществе.

Американские колонисты носили скромную домотканую одежду не только для того, чтобы освободиться от британского импорта, но еще и потому, что она отражала их отношение к бережливости и скромности. Активисты борьбы за гражданские права надевали лучшую воскресную одежду не только для того, чтобы показать пример респектабельности, но еще и потому, что элегантный наряд давал им ощущение психологического комфорта и самоуважения.

Некоторые женщины носят туфли на высоких каблуках, чтобы выглядеть профессионально или чтобы нравиться мужчинам, но многие просто чувствуют, что такая обувь способствует их ощущению собственной компетентности и прибавляет рост. Это делает любое нелицеприятное высказывание о моде одновременно оценкой такой стратегии и потенциальной формой убийственной критики индивида. Каждый дресс-код – это практичный социальный регламент, но для кого-то личное оскорбление.

Пока я не начал изучать историю дресс-кодов, я, как и многие другие юристы, посвятившие себя весомым и глубоким темам социальной справедливости и равенства, недопонимал, до какой степени некоторые из них могут подрывать самоуважение. К примеру, хотя я лично не одобрял дресс-коды, запрещавшие африканские косички, как это делали правила на рабочем месте Рене Роджерс и Честити Джонс, оспоривших их в суде, я не думал, что они нарушают гражданские права. В конце концов, думал я, это всего лишь прическа, и люди всех рас часто должны менять прическу и одежду для работы.

Изучая важное место причесок и внешности в политической борьбе на протяжении веков – и особенно в борьбе чернокожих за свои права, – я стал смотреть на это иначе.

Учитывая доминирующие стандарты красоты и профессионализма, основанные на фенотипе белой расы, прически из косичек становятся важным символом расовой гордости афроамериканцев. Более того, чернокожие женщины создали широкий спектр таких причесок, гламурных, выразительных и придающих привлекательность. Есть короткие и строгие косички, заканчивающиеся на уровне воротника, каскады из похожих на веревки дредлоков, эффектные косички до пояса, украшенные декоративными бусинами, и множество других стилей.

Среди них есть сдержанные и сексуальные, лаконичные и причудливые, деловые и богемные или романтичные. По мере того как росло количество причесок, все больше женщин – и далеко не один мужчина – начали их носить. То, что когда-то было необычным модным заявлением даже среди чернокожих женщин, теперь стало привычным подходом к уходу за собой. На самом деле эти прически настолько популярны среди чернокожих женщин, что запрещающий их дресс-код может рассматриваться исключительно как расовое оскорбление.

Вот почему все больше городов и штатов принимают новые законы, чтобы помешать бизнесу и школам запрещать их. Подобные новые законы, часто называемые «Акт о волосах»[672], – это долгожданное признание важнейшего места волос и внешности для личного достоинства и расового уважения. Некоторым Акт о волосах может показаться подтверждением того, что волосы и внешность слишком незначительны, чтобы заслуживать внимание работодателей или кого бы то ни было другого. И не слишком ли они тривиальны, чтобы заслуживать защиты закона?

Лучше всего рассматривать Акт о волосах как призыв к работодателям пересмотреть предрассудки и расово эксклюзивные стандарты красоты и профессионализма, не игнорировать внешность работников. Это еще и запрос на лучшие дресс-коды, а не на их полное уничтожение. В этом отношении нас должно вдохновлять движение «Черное – это красиво», требовавшее новой афроцентристской эстетики, а не идеала, не различающего цветов, который заставляет нас игнорировать некоторые аспекты внешности. Эта цель оказалась, мягко говоря, недостижимой.

Как настаивали представители движения «Черное – это красиво», если бы чернокожих оценивали комплексно, по сути и по внешности, по характеру и цвету кожи, их бы считали красивыми. Цвет лица и текстура волос никогда не были проблемой, как не является ею и тот факт, что люди увидят их и станут оценивать. Проблема в стандартах оценки, которые были искажены ради оправдания расовой иерархии.

То же самое можно сказать и о стандартах красоты в более общем значении. Традиционные критерии красоты человека, особенно женщин, удивительно узкие и упрощенные. Нас научили, что внешность человека вообще не заслуживает рассмотрения, и у меня есть подозрение, что это главная причина того, почему большинство людей не сумело развить более нюансированную восприимчивость. Приведу самый очевидный пример.

Сравните типичный, карикатурно упрощенный идеал женской красоты, который феминистки обоснованно критикуют, с богатыми, сложными и разнообразными идеалами красоты в изобразительном искусстве, архитектуре, дизайне и моде. Не забудьте и так называемую уличную моду, в которой дизайнеры часто черпают вдохновение, с ее смелыми, вызывающими стилями, появившимися за пределами индустрии моды. Тогда понятия красоты и профессионализма станут более широкими, следовательно, дресс-коды улучшатся.

Закон не может требовать таких нюансов. Но он может поощрять их с помощью общего для всех, но ограниченного права персональной автономии в выборе одежды и внешнего вида. Чтобы понять, как это может работать, вспомните дело Честити Джонс, которую не приняли на работу в колл-центр, потому что она отказалась срезать дреды. Буква закона не оставила ей выбора: дресс-код не был дискриминирующим, и Джонс не смогла доказать, что его применили дискриминационно.

Дредлоки – это не та прическа, которую Джонс могла бы носить только вне работы. Чтобы подчиниться дресс-коду, ей надо было бы их отрезать. Дресс-код не только диктовал, в каком виде Джонс должна была прийти на работу, он требовал от нее радикально изменить свою внешность ради места оператора колл-центра, которого никто из клиентов никогда не увидит.

А ведь дредлоки для многих являются выражением расовой гордости, как религиозная одежда – отражением личных убеждений. Все практические преимущества противоречат дресс-коду. Но ни одно из них не имеет веса с точки зрения закона. А должны иметь. Закон мог бы обратить внимание на многочисленные дресс-коды, которые не являются откровенно дискриминирующими или оскорбительно сформулированными, и не запрещать их все, а взвешивать аргументы за и против. Запрос на долгосрочные изменения во внешности человека определенно более обременителен, чем обратимые требования, о которых можно с легкостью забыть после работы.