Ричард Бэккер – Великая Ордалия (страница 30)
– Ты будешь сокрушен…
– Побит и унижен…
– Раны твои изойдут кровью…
– Черным семенем детей моих…
– Честь твоя будет брошена…
– Пеплом…
– На горние ветры…
– Где Боги соберут ее! – прогудел великий князь. – Те самые Боги, от которых спасаешься ты!
– И ты будешь рыдать…
– Тогда…
Платформа со знаком Силя возносилась в окружающей тьме, прямо к сверкающему золотом просвету. Прикованный к прочному остову, старый колдун вскричал со всей безумной непокорностью, взревел с не принадлежащей ему силой:
– И когда все это будет сделано…
– Ты расскажешь мне…
– Где твой проклятый наставник…
– Сокрыл…
– Копье Ца…
А потом пришел ослепительный свет, мерцающий и холодный.
Кашель… словно он вдруг поперхнулся студеным воздухом.
Ночь обрушилась сразу, как только они спустились с противоположной стороны ледника, и пришлось разбить лагерь чуть пониже померзлых высот. Они устроились на безжизненном карнизе, на камнях которого, на южной стороне, солнце накололо узоры лишайника. А потом уснули, прижавшись друг к другу – в надежде выжить, согреться.
Теперь, протирая глаза, старый колдун увидел, что Мимара, обняв колени, сидит на приподнятом краю карниза и вглядывается вдаль, в сторону разрушенного талисмана – Ишуали. На ней, как и на нем самом, были подопревшие меха, однако если он предпочел упрятать под шкуры краденый нимилевый панцирь, Мимара натянула золоченый хауберк прямо поверх одежды. Она посмотрела на Акхеймиона с любопытством, не более того. Прямо как мальчишка – при такой-то прическе, подумал он.
– Я видел сон… – проговорил он, обнимая себя руками для тепла. – Я видел
– Кого?
– Шауриатаса.
Объяснений не требовалось. Шауриатас – таким было оскорбительное прозвище Шеонанры, хитроумного великого магистра Мангаэкки, своим гением сумевшего обнаружить последних живых инхороев и воскресившего их план разрушения мира. Шауриатас. Глава Нечестивого Консульта.
В ее глазах промелькнуло удивление.
– И как у него идут дела?
Старый колдун заставил себя нахмуриться, а потом расхохотался.
– Не сказал бы, что он в своем уме.
В освещенной утренним солнцем дали долина громоздилась и рушилась, овраги и рытвины соединялись друг с другом под немыслимыми углами, откосы щетинились елями, подпирая обрывы, вонзавшиеся в облака.
Ишуаль вырастала перед ними на невысоких складках местности, башни и стены ее были повержены… оправа, из которой вырвали самоцветный камень.
Ишуаль… Древняя твердыня Верховных королей Куниюрии, на целую эпоху сокрытая от людей.
Когда вчера они с Мимарой пересекали ледник, он не знал, чего ожидать. Он имел какое-то представление о времени, o той безумной и невидимой кожуре, которой прошлое окружило настоящее. Когда жизнь была монотонной и безопасной, когда то, что случалось и случилось, образовало нечто вроде жижи, парадоксы времени казались всего лишь прихотью. Но с тех пор как жизнь вновь сделалась весомой… настоящее никогда еще не выглядело более абсурдным, более ненадежным, чем сейчас. Надо было есть, есть, как всегда, любить, надеяться и ненавидеть, так же как и прежде, – но это представлялось невозможным.
На двадцать лет он затворился внутри своих Снов, отмечая, как неторопливо копится груз ночных вариаций и перестановок. Единственным календарем ему служило взросление детей его рабыни. Прежние горести, конечно же, испарились, но все же каждый день казался тем днем, когда он проклял Анасуримбора Келлхуса и с окровавленными ступнями начал свой путь в изгнание – так мало случилось с той поры.
Затем была Мимара с давно забытой мукой и новостями о Великой Ордалии…
Затем были шкуродеры со своим злобным и кровожадным капитаном…
Затем Кил-Ауджас и первый шранк, загнавший их в преддверие ада…
Затем безумие Великих Косм и долгий, напоенный подлинным помешательством путь через равнины Иштиули…
Затем библиотека Сауглиша и Отец Драконов…
Затем Ниль’гиккас, смерть последнего короля нелюдей…
И теперь Акхеймион сопел и пыхтел, поднимаясь к вершине ледника в гибельной тени всего произошедшего, не зная, что думать, слишком отупев и перегорев, чтобы возликовать. Пока еще сам мир лежал горой меж ними, и подъем заставлял трепетать члены и сердце его…
И вот перед ним Ишуаль, – итог отданных труду лет и множества жизней; Ишуаль, место рождения святого аспект-императора.
Разрушенная до основания.
Какое-то мгновение он просто пытался проморгаться: слишком холоден воздух, а глаза его слишком стары. Слишком ярко сияет солнце, слишком ослепительно искрятся ледяные вершины. Но как он ни щурился, ничего разглядеть не мог.
А потом он ощутил, как маленькие и теплые ладошки Мимары сомкнулись на его ладонях. Она остановилась перед ним, заглянула в глаза.
– Для слез совсем нет причин, – сказала она.
Причины были.
И более чем достаточно.
Забыв о смехе, он смотрел на разрушенную крепость, взгляд его перескакивал с детали на деталь. Огромные блоки, опаленные и побитые, рассыпались по всем склонам вокруг крепости. Груды обломков.
Рассветная тишина грохотала в его ушах. Он глотнул, ощутив пронзившую горло пустоту. «Вот как…» – думал он, но что при этом имел в виду – труд, страдание или жертву, сказать не мог.
Отчаяние, явившись, рухнуло на него, забурлило в его чреве. Он отвернулся, попытавшись подчинить глаза собственной воле. И обругал себя: «Дурак!» – встревоженный тем, что преодолел свои прежние слабости для того лишь, чтобы сдаться старческим немощам. Как можно позволить себе оступиться в подобное время?
– Я знаю, – прохрипел он, надеясь взять себя в руки рассказом о своем Сне.
– Что ты знаешь?
– Как Шауриатас выживал все эти годы. Как ему удалось избежать смерти…
И Проклятия.
Он объяснил, что чародей Консульта был ветхим и дряхлым еще в дни Дальней Древности, и Сесватха, вместе со школой Сохонк, считали его скорее жуткой легендой. Он описал гнилую, источенную ненавистью душу, вечно ниспадавшую в ад, вечно не пропускаемую в пекло древними и таинственными чарами, удерживаемую мешковиной иных душ, слишком близких к смерти, напрочь лишенных одухотворяющей страсти, чтобы суметь воспротивиться яростной хватке.
Яма, скрученная в кольцо, – так точнее всего можно описать сохраняющие образы…
– Но ведь искусство уловления душ известно издревле? – возразила Мимара.
– Известно, – согласился Ахкеймион, вспомнив о прежде принадлежавшей ему куколке Вати, которой он воспользовался для того, чтобы спастись от Багряных Шпилей, когда все вокруг, включая Эсменет, считали его мертвым. Тогда ему не хотелось даже думать о подменыше, уловленном внутри этого предмета. Страдал ли он? И не следует ли причислить этот поступок к скопищу своих многочисленных грехов?
Или это еще одно пятно сродни тем, что Мимара узрела в его душе Оком Судии?
– Однако души чрезвычайно сложно устроены, – продолжил он. – Они намного сложнее тех примитивных заклинаний, которыми их пытаются уловить. Особенности личности всегда отсекаются. Память. Способности. Характер. Все они идут в яму… Подменыши сохраняют лишь самые основные потребности.
Что и делает их такими полезными рабами.
– То есть позволить, чтобы душу твою уловили… – попыталась продолжить она, нахмурившись.
– Означает оказаться дважды проклятым… – произнес он неспешно, подчиняясь странной нерешительности – немногие понимали всю чудовищность чародейства лучше него, – …когда твои устремления порабощаются в мире, а мысли терзаемы на Той Стороне.
Это, похоже, смутило ее. Она повернулась к раскинувшейся перед ними панораме, по лбу побежали морщины. Он последовал за ее взглядом, и снова сердце его упало при виде растрескавшихся фундаментов Ишуали, торчащих из черного ковра сосен и елей.
– И что это значит? – спросила она, повернувшись спиной к ветру.