Ричард Бэккер – Великая Ордалия (страница 31)
– Сон?
– Нет. – Она посмотрела на него через плечо. – Время, когда он явился.
Теперь настала его очередь молчать.
Он вспомнил о квирри, как случалось всегда, когда он приходил в волнение. Недоверчивая часть его существа роптала, не зная, почему Мимара должна нести кисет с пеплом короля нелюдей, хотя это он возглавляет их жалкую шайку – этот тяжкий поход. Однако, словно опять попавший под дождь старый пес, он стряхнул с себя эти вздорные мысли. За месяцы употребления наркотического пепла он научился понимать шепоток зелья, во всяком случае отличать навеянные им мысли от своих собственных.
Мимара была права. Увидеть такую мысль во сне именно теперь…
К чему бы это?
Чтобы пережить этот Сон прямо сегодня, он должен был наконец ступить ногой на камни Ишуали. Не только увидеть Шауриатаса, но узнать подлинную участь Нау-Кайюти или хотя бы часть ее. И что означает такое знание… знание истины о смерти одного великого Анасуримбора перед открытием правды о рождении другого, еще более великого носителя этого имени?
Что происходит?
Он сел и неподвижно застыл, своим дыханием ощущая схождение вещей…
Начал, сворачивающихся к концу.
Пришедшего позже, возвращающегося к тому, что было прежде.
– Пойдем, – позвала Мимара, поднимаясь на ноги и отрясая грязь со своих поношенных штанов. Серпик ее живота блеснул под случайным лучиком солнца… У старого чародея на миг перехватило дыхание.
Стая гусей уголком полетела над головой, направляясь на юг.
– Мы должны узнать, что говорят кости, – сказала Мимара с усталостью и решимостью исстрадавшейся матери.
Они спускаются по остаткам древней морены, пролезая между валунами, которые случай нагромоздил в нисходящие баррикады. Мимара следует за старым колдуном, не упуская возможности прощупать древнюю твердыню взглядом через очередную открывшуюся между деревьями прореху. Ишуаль была воздвигнута на невысоком отроге, уходящем на юго-запад, что заставило путников спуститься на самое дно долины, прежде чем возобновить подъем. Время от времени Мимара замечает между черными кронами обезглавленные башни и обрубленные сверху стены. Расшатанный камень кажется ветхим, обветренным, выбеленным несчетными веками воздействия стихий. Зловещее безмолвие пропитывает окружающий лес.
– Что мы теперь будем делать? – спрашивает она с легким недоумением. Из-за квирри ее слова лишь на малую йоту отстают от мыслей. Она снова и снова обнаруживает, что произносит все более необдуманные фразы.
– То, что уже делаем! – отрезает старый колдун, даже не посмотрев на нее.
Она понимает его разочарование. Для него найденная в разрушенной библиотеке карта послужила неопровержимым знаком, божественным указанием на то, что труды его не были напрасны. Однако когда он наконец поднялся на гребень ледника, когда бросил взгляд на ту сторону долины и узрел разрушенным то место, в которое двадцать лет стремился в своих Снах, новообретенная уверенность отлетела, унесенная порывом горного ветра.
Друзу Акхеймиону было ведомо коварство судьбы – и куда глубже, чем ей. Возможно, их заманили сюда, чтобы сломить – наказать за тщеславие или просто так, ни за что. Священные саги полны преданий, рассказывающих о коварстве богов. «Блудница-судьба, – однажды прочла она у Касида, – со славой пронесет тебя через войны и голод для того лишь, чтобы утопить в канаве за недомыслие». Она помнила, как улыбалась, читая этот отрывок, радуясь ниспровержению знатных и могучих, словно наказание, выпавшее на долю высоких, было одновременно отмщением за слабых.
Что, если дуниане вымерли? Что, если они с Аккой прошли такой путь, загнали насмерть всех шкуродеров просто ни за что?
Мысль эта едва не заставляет ее расхохотаться, не по бессердечию, но от утомления. Труд, суровый и безжалостный, зачастую преобразует надежду в кольцо, что замыкается само на себя и само себя пожирает. Сражайся подольше с опасностями, знала она, и всегда найдешь, как спастись.
Они приближаются к руинам, и безмолвие как будто обретает все бо́льшую силу. Звон сочится в уши. Повинуясь какому-то рефлексу, путники теснее сближаются и то и дело натыкаются и задевают друг друга. Они начинают вымерять шаг, вытягиваясь и ныряя, то ли чтобы уклониться от сухой ветви, то ли чтобы укрыться от чужого взгляда. Они идут крадучись, словно приближаются к вражьему стану, шаги их неслышны, лишь иногда глухо треснет сучок под ковром сосновых игл. Они вглядываются в сумрак между ветвей.
После преодоленных утесов, ледников и гор пологие склоны и впадины возле крепости должны были показаться им пустяковыми. Однако склоны возвышаются, вздымаются под углами, которые могут воспринять только души. Прищурясь, в неглубокой лощине Мимара видит мертвый камень, озаренный солнечными лучами. Ветерок, которого она не чувствует, ерошит травы и молодые деревца. Кажется, что они поднимаются на могильный курган.
Она думает о квирри, о щепотке, несущей горькое блаженство, и уста ее наполняются влагой.
Путники подходят к грудам щебня, скрывающим основания стен. Сумрак поросшего лесом склона уступает место сверканию горных вершин. Их блеск ослепляет.
И они ощущают ветер, стоя на развалинах, смотрят и не верят собственным глазам.
Ишуаль… дыхание в ее груди замирает.
Ишуаль… пустое имя, произнесенное на той стороне мира.
Ишуаль… Здесь. Сейчас. Перед ее глазами. У ее ног.
Место рождения аспект-императора.
Обиталище дуниан.
Она поворачивается к старому колдуну и видит Друза Ахкеймиона, посвященного наставника, горестного изгнанника, одетого в гнилые меха, одичавшего, покрытого грязью бесконечного бегства. Солнце играет на чешуйках принадлежавшего Ниль’гиккасу нимилевого хауберка. Лучики света рассыпаются искрами на влажных щеках.
Страх пронзает ее грудь, настолько колдун слаб и несчастен.
Он – пророк прошлого. Мимара теперь знает это, знает и страшится.
Когда она поняла это много месяцев назад – немыслимых месяцев, – то говорила с неискренностью человека, стремящегося умиротворить. Чтобы, повинуясь необъяснимому, общему для всех людей инстинкту, поддержать мятущуюся душу тщеславным видением того, что может быть. Она говорила в спешке, преследуя своекорыстные цели, и все же сказала правду. Сны призвали Ахкеймиона в Ишуаль. Сны послали его в Сауглиш за средствами, нужными, чтобы найти крепость. Сны прошлого, но не видения будущего.
Ибо старый колдун не просто ничего не знал о будущем, но боялся его.
Когда она позволяла себе заново вспоминать их многострадальное путешествие, оказывалось, что оно запечатлелось в двух разновидностях памяти: одной плотской, сердцем и членами отдававшей ее миру, и другой, бестелесной, где все происходило не от отчаяния, не от героического усилия, но по необходимости. Ее удивляло, что один и тот же поход мог восприниматься столь противоречивым образом. И с некоторым разочарованием она отмечала, что среди двух вариантов опыт борьбы и побед выглядит более лживым.
Судьба владела ею – владела ими. Ананке, Блудница, будет ее повитухой…
Эта мысль заставляет ее разрыдаться.
Вне зависимости от того, какими бы отчаянными, хитроумными или целенаправленными ни были ее усилия, вне зависимости от того, насколько самостоятельными казались ее действия, она следует по пути, проложенному для нее при сотворении мира. Этого нельзя отрицать.
Скорее ты поднимешься туда, где нечем дышать, чем избегнешь предначертаний Судьбы.
И с пониманием этого приходит особая разновидность меланхолии, отрешенность, с которой Мимаре ранее уже приходилось сталкиваться, готовность отдаться, смущающая ее воспоминаниями о борделе. Все вокруг: колючка в глубине ее легких, жвалы гор, преграждавшие путь, даже сам характер света – дышит немым прикосновением вечности. Мимара будет бороться. Она будет шипеть, напрягаться, сражаться, понимая, что все это – не что иное, как угодливая иллюзия. Она сама бросится в чрево своей собственной неизбежности.
Что же еще?
Задыхаясь, не произнося ни слова, они преодолевают разрушенную часть стены. И останавливаются, взволнованные предметами более глубокими, нежели скорбь или утомление. Старый волшебник падает на колени.
Сокрытая обитель уничтожена. Груды щебня – вот все, что осталось от стен. Повсюду обломки кладки – торчат, расстилаются ковром, словно мусор, выброшенный на берег нахлынувшей волной. Но даже и сейчас Мимара способна узреть все сооружение: циклопическую ширину его фундаментов, мастерство отделки полированных стен, их облик, сохранившийся в грудах обломков.
Цитадель. Общий двор. Опочивальни. Даже какая-то рощица.
Битый камень бледен, почти бел, он превращает сажу и следы пламени в резкий рельеф. Впадины полны пепла. Поверхности разрисованы углем. Чесотка чародейского прикосновения марает все вокруг незримыми тонами – красками, одновременно невозможными и мерзкими.
– Но как? – наконец осмеливается она спросить. – Ты думаешь…
Она осаживает себя, внезапно не желая произносить вслух то, что ее смущает. Она не доверяет не столько самому Ахкеймиону, сколько его горю.
Ветер заметает руины, колет пылью щеки.
Старый волшебник поднимается на ноги, делает несколько шагов и скрипит: