Ричард Бэккер – Великая Ордалия (страница 28)

Саубон внимательно смотрел на него. В первый и последний раз в своей жизни Пройас увидел на его лице жалость. Взгляд голубых глаз Саубона, сделавшихся еще более свирепыми из-за окружающих их морщин и седеющих бровей, переместился к пальцам собственных ног, словно вцепившимся в землю.

– Та же, что у тебя, надо думать.

Пройас уставился на собственный пояс.

– Почему ты так считаешь?

Саубон пожал плечами:

– Потому что он говорит нам одно и то же.

Слова эти пронзили его стыдом… каждое дыхание и движение пронзали стыдом короля Конрии.

Некоторые секреты слишком громадны, чтобы их можно было нести. Надо расчистить под них пространство.

– А он…

Безумие. Этого не может быть.

Саубон нахмурился.

– Он… – Отрывистый хохоток. – Случалось ли ему поиметь тебя?

Весь воздух вокруг… высосан и непригоден для дыхания.

Взгляд, только что встревоженный и недоверчивый, сделался совершенно ошеломленным. Король Галеота зашелся в приступе кашля. Вода полилась у него из носа.

– Нет… – выдохнул он.

Пройас только что полагал, что смотрит на своего двойника, но, когда Саубон шевельнулся, шагнул к порогу, заложив руки за голову, обнаружил, что смотрит на то место, которое тот занимал.

– Он говорил, что он безумен, Саубон?

– Он так тебе и сказал?

Вечное соперничество, каким бы оно ни было, внезапно оказалось самой прочной из связей, соединявших обоих полководцев. В мгновение ока они сделались братьями, попавшими в край неведомый и опасный. И Пройасу вдруг подумалось, что, возможно, именно этого и добивался их господин и пророк: чтобы они наконец забыли о своих мелочных раздорах.

– Так, значит, он оттрахал тебя? – вскричал Саубон.

Попользоваться мужчиной как женщиной считается преступлением среди галеотов. Это позор, не знающий себе равных. И окруженный со всех сторон визгливыми ужасами, Пройас понял, что навек запятнал себя в глазах Коифуса Саубона тем, что в известной мере сделался женоподобным. Слабым. Ненадежным в делах мужества и войны.

Странное безумие опутало черты Саубона клубком, в котором переплелись безрассудство и ярость.

– Ты лжешь! – взорвался он. – Он велел тебе сказать это!

Пройас невозмутимо выдержал его взгляд и заметил много больше, чем рассыпавшаяся перед его хладнокровием ярость собеседника. A заодно понял, что если претерпеть насильственные объятия их аспект-императора выпало на его долю, то самому страшному испытанию все же подвергается Саубон…

Тот из них двоих, кто в наибольшей степени ополчился против ханжества его души.

Статный норсираец расхаживал, напрягая каждое сухожилие в своем теле, тысячи жилок бугрили его белую кожу. Он огляделся по сторонам, хмурясь, как отпетый пьяница или седой старик, обнаруживший какой-то непорядок.

– Это все Мясо, – коротко всхлипнул он. И вдруг метнулся к блюду и отшвырнул его к темной стенке. – Это проклятое Мясо!

Внезапный его поступок удивил обоих.

– Чем больше ты его ешь, – проговорил Саубон, разглядывая стиснутые кулаки. – Чем больше ешь… тем больше хочешь.

В признании есть свой покой, своя сила. Лишь невежество столь же неподвижно, как покорность. Пройас полагал, что эта сила принадлежит ему, особенно с учетом предшествовавших волнений и слабости. Однако охватившее его горе мешало заговорить, и читавшееся на лице отчаяние сдавило его горло.

– Саубон… что происходит?

Бессловесный ужас. Одна лампада погасла; свет дрогнул на континентах и архипелагах, сложившихся из пятен на холщовых стенах.

– Никому не рассказывай об этом, – приказал Коифус Саубон.

– Неужели ты думаешь, что я этого не понимаю! – внезапно вспыхнул Пройас. – Я спрашиваю тебя о том, что нам теперь делать?

Саубон кивнул, буйство в соединении с мудростью наполняли его взгляд, казалось, по очереди одолевая друг друга, не позволяя главенствовать ни той, ни другой стороне – словно два зверя, катающихся клубком в поисках какого ни на есть равновесия.

– То, что мы делали всегда.

– Но ведь он приказывает нам… не верить!

И это было самым невероятным и непростительным из всего происходящего.

– Это испытание, – молвил Саубон. – Проверка… Иначе не может быть!

– Испытание? Проверка?

Взгляд, слишком полный мольбы для того, чтобы стать убедительным.

– Чтобы поверить, будем ли мы как и прежде действовать, когда… – Сделав паузу, Саубон продолжил: – Когда перестанем верить.

Оба дружно выдохнули.

– Но…

Они оба чувствовали это, искушение Мясом, злую и коварную пружину, пронизывающую каждую их мысль и каждый вздох. Мясо. МЯСО.

Да-а-а.

– Подумай сам, брат, – проговорил Саубон. – Чем еще это может быть?

У них не оставалось другого выхода, кроме веры. Вера неизбежна… и еще более неизбежна в совершении любого большого греха.

– Мы уже так близко, – пробормотал Пройас.

Меняется только предмет веры… то самое «во что».

– Налегай на весло, брат, – посоветовал Саубон голосом, в котором ужас смешивался со свирепостью. – Голготтерат рассудит.

Будь то Бог или человек.

– Да, – вздрогнул Пройас. – Голготтерат.

Или ничто.

Глава пятая

Ишуаль

Отец, который не лжет, – не отец.

Выбирая между истиной, стремящейся к неопределенности, и ложью, желающей стать истиной, люди ученые, как и короли, предпочитают последнюю. Лишь безумцы и чародеи рискуют обращаться к Истине.

– Нау-Кайюти… – проскрипел один из уродцев.

– Нау-Кайюти… – проскрежетал второй, раскачиваясь, как червь.

– Какой с-сюрприз-с-с…

Ахкеймион встал на колени, закашлялся. Железные обручи на шее, запястьях, лодыжках. Вокруг тесный кружок темных, загадочных силуэтов. А за ними мир, играющий золотом и тенями. Тошнотворное дуновение лизнуло его обнаженную спину, стиснуло в комок внутренности, едва не вывернуло наизнанку.

Его замутило в чужом теле, он поперхнулся жгучей блевотиной. Воспоминания о схватке в темноте еще туманили его глаза, когти цепляли конечности, крылья терзали жесткий воздух, опустошенный ландшафт уходил к горизонту.

– Какой-какой с-сюрприз-с-с…

– Ни-хи-хи-и-и…

Вернулись другие воспоминания, словно лед оттаивал вокруг его сердца и легких. Его жена Иэва, в полном самозабвении выжимающая соки из его тела. Инхорой Ауранг, выхватывающий его из саркофага и возносящий в небеса. Золотые башни, возвышающиеся над сложенными из тяжелого камня бастионами, по фасам которых вьется бесконечная и бесконечно чуждая филигрань…