Ричард Бэккер – Тысячекратная Мысль (страница 45)
Она оставила его у реки – единственного человека, пережившего Апокалипсис. Человека, оплакивающего свою единственную любовь, единственную красу.
Оплакивающего шлюху Эсменет.
В ту ночь она вернулась к «Сагам». Снова ее тело и сердце ослабели. Она плакала, читая последнюю песнь…
Она заплакала и прошептала:
– Акка…
Она была его миром, а мир лежал в руинах.
– Акка, Акка, прошу тебя…
По нелюдским легендам, от падения Инку-Холойнас – Небесного Ковчега – раскололась мантия мира и открылись провалы в бесконечную тьму. Теперь Сесватха знал, что эти легенды правдивы.
Ахкеймион притаился рядом с Нау-Кайюти, вглядываясь в разверзшийся перед ними провал. Много дней они пробирались ощупью во тьме, опасаясь зажечь огонь и выдать себя. Временами им казалось, что они движутся по закопченным легким, настолько дымными и извилистыми были туннели. Приходилось ползти, и содранные локти кровоточили.
За годы Великой Осады шранки прорыли подземные ходы, ведущие от Голготтерата далеко за пределы окружавших его военных лагерей. Когда кольцо осады было разорвано, Консульт забыл об этих подземных ходах, сочтя себя неуязвимым. И неудивительно. Священная война с Голготтератом, к которой призвал Анасуримбор Кельмомас, рухнула под грузом злобы и людоедской гордыни. Нечестивое пришествие было близко. Так близко…
И кто осмелился бы на то, на что сейчас решились Сесватха и младший сын верховного короля?
– Акка, пожалуйста, проснись.
– Что там? – прошептал Нау-Кайюти. – Какая-то дверь?
Лежа ничком, они смотрели с выступающего края пропасти в бездонный провал. Над ними нависала целая гора – утес за утесом, обрыв за обрывом спускались в бездну, а далеко вверху виднелась огромная изогнутая золотая поверхность. Она блестела в отраженном свете, необъятная, испещренная бесконечными строками письмен и барельефами – каждый шириной с парус боевой галеры, – изображающими битвы неведомых существ.
Сесватха и Нау-Кайюти смотрели на ужасающий Ковчег, впечатанный в недра земли. Они добрались до самых глубин Голготтерата.
Внизу они видели ворота, а еще ниже была сооружена каменная платформа с двумя гигантскими жаровнями, дым от которых коптил поверхность Ковчега. Во мраке просматривалась сеть лестниц и площадок. За стеной огня у ворот развалились и совокуплялись шранки. В пустоте звенели жалобные вопли.
– Акка…
– Что будем делать? – прошептал Сесватха.
Нельзя рисковать и обращаться к колдовству здесь, где малейший намек на магию привлечет Мангаэкку. Само присутствие в таком месте смертельно опасно.
С присущей ему решительностью Нау-Кайюти начал снимать свой бронзовый доспех. Ахкеймион смотрел на его профиль, поражаясь контрасту между темной кожей и светлой густеющей бородкой. Во взоре принца светилась целеустремленность, однако она была рождена отчаянием, а не страстью и уверенностью, делавшими Нау-Кайюти таким величественным в глазах людей.
Ахкеймион отвернулся, не в силах выносить сказанной лжи.
– Это безумие, – прошептал он.
– Но она там! – прошипел воин. – Ты сам говорил!
Оставшись в одной кожаной набедренной повязке, Нау-Кайюти встал и провел пальцами по ближним камням. Затем, ухватившись за выступ, повис над бездной. Сесватха с бьющимся сердцем смотрел, как он перебирается через зияющие провалы и как на его коже от возбуждения выступает блестящий пот.
Что-то нависло над ним. Какая-то тень…
– Акка, ты спишь…
Искра света, крошечная и яркая.
– Прошу тебя…
Поначалу Ахкеймиону показалось, что перед ним призрак, мерцающий туман, повисший в пустоте. Но, поморгав, он различил ее черты, вписанные во тьму, и лампу, освещавшую ее продолговатое лицо.
– Эсми, – прохрипел он.
Она опустилась на колени у его постели, склонилась к нему. Его мысли неслись бешеной круговертью. Который час? Почему его обереги не пробудили его? Ужас Голготтерата еще холодил вспотевшее тело. Эсменет плакала, он это видел. Он протянул руки, слабые со сна, но она не дала обнять себя.
Он вспомнил о Келлхусе.
– Эсми? – Затем уже тише: – Что случилось?
– Я… я просто хочу, чтобы ты знал…
Внезапно у него перехватило горло от боли. Он посмотрел на ее грудь, поднимавшуюся под легкой, как дым, тканью сорочки.
– Что?
Ее лицо сморщилось, но она взяла себя в руки.
– Что ты сильный.
Эсменет ушла, и все снова поглотила тьма.
Тварь летела в ночи, глядя на землю внизу. Она поднималась все выше и выше, пока воздух не стал острым, как иглы, а полная звезд пустота не раздробилась на миллионы частиц. Тогда тварь поплыла свободно, раскинув крылья.
Нелегко разбудить столь древний разум.
Тварь думала так, как думала ее раса, хотя эти мысли не выходили за пределы их Синтеза. Прошла тысяча лет с тех пор, как в последний раз она сражалась на такой доске для бенджуки. Завет восстал из небытия. Их детей обнаруживали, вытаскивали на свет. Священное воинство возродилось в качестве орудия для непонятных замыслов…
Этот червь мог бы действовать поумнее! Пусть скюльвенд сумасшедший, но от фактов нельзя отмахнуться. Дунианин…
Встречный ветер потеплел, земля словно распухала. Деревья и папоротники купались в холодном лунном свете. Склоны вздымались и опадали. Реки змеились в темных каменистых руслах. Синтез извивался и просачивался сквозь темный ландшафт, проникал в бездны Энатпанеи.
Голготтерату не понравится новая расстановка фигур. Но правила действительно изменились…
Есть те, кто предпочитает ясность.
Глава 9. Джокта
В шкуре лося шел я по травам. Падал дождь, и я омывал свое лицо в небесах. Я слышал, как произносится Лошадиная Молитва, но мои губы далеко. Я скользил вниз по сорной траве и сухим былинкам, стекая в их длани. Затем был я призван, и вот я среди них. В скорби радуюсь я. Бледная бесконечная жизнь. Вот что я зову своим.
Он проснулся постаревшим.
Однажды, во время налета на Южный берег в Шайгеке, Найюр и его люди дали отдохнуть коням в развалинах какого-то древнего дворца. Поскольку о костре и думать было нельзя, они раскатали циновки в темноте под массивной стеной. Когда Найюр проснулся, утро залило светом известняковые плиты над его головой, и он вдруг увидел барельеф. Судя по манере изображения, очень древний. Лица запечатленных там людей были до неузнаваемости источены погодой, а их позы казались жесткими и застывшими. Совершенно неожиданно во главе нарисованной колонны пленников Найюр рассмотрел человека, чьи руки были покрыты шрамами. Он целовал сапоги чужого короля.
Скюльвенд из другого времени…
– Ты знаешь, – раздался голос, – мне жаль, что последние из твоего народа погибли при Кийуте. – Голос звучал как его собственный. Очень похоже. – Нет… жалость – не то слово. Сожаление. Сожаление. Все старые мифы рухнули в одно мгновение. Мир стал слабее. Я изучал твой народ, внимательно изучал. Выведывал ваши тайны, ваши слабости. Уже в детстве я знал, что однажды усмирю вас. И вот вы пришли. Издалека – крохотные фигурки, прыгающие и вопящие, как перепуганные обезьяны. И это Народ Войны! И я подумал: в этом мире нет ничего сильного. Ничего, что я не мог бы покорить.
Найюр судорожно вздохнул, пытаясь сморгнуть слезы боли, застилавшие глаза. Он лежал на земле, а руки его были связаны так туго, что он почти не чувствовал их. Какая-то тень склонилась над ним, промокая его лицо влажной холодной тряпицей.
– Но ты… – продолжала тень. Она покачала головой, словно говорила с милым, но раздражавшим ее ребенком. – Ты…
Когда его взгляд прояснился, Найюр пригляделся к окружающей обстановке. Он лежал в походном шатре. Холст на потолке крепился у шеста в середине. В дальнем углу валялась куча хлама, покрытого запекшейся кровью, – его хауберк и одежда. За спиной у того, кто ухаживал за ним, виднелся походный стол и четыре стула. Собеседник Найюра, судя по роскошным доспехам и оружию, был из высших офицеров. Синий плащ означал, что это генерал, но разбитое лицо…
Человек выжал красноватую воду в медный таз, стоявший у головы Найюра.
– Ирония в том, – сказал он, – что ты вообще ничего не значишь. Единственная забота империи – это Анасуримбор, лжепророк. И вся твоя значимость происходит от него. – Смешок. – Я это знаю и все равно позволял тебе подначивать меня. – Лицо омрачилось. – И я ошибся. Теперь я это вижу. Разве обиды, нанесенные плоти, сравнятся со славой?
Найюр злобно посмотрел на незнакомца. Слава? Нет никакой славы.
– Столько мертвых, – говорил человек с печальной усмешкой. – Ты сам придумал это? Пробить дыры в стенах. Заставить нас загнать тебя и твоих крыс в норы. Замечательно. Я почти пожалел, что не ты командовал при Кийуте. Тогда я понял бы, правда? – Он пожал плечами. – Вот так и показывают себя боги, да? Ниспровергая демонов.
Найюр напрягся.