Ричард Бэккер – Тысячекратная Мысль (страница 44)
Так Сесватха начал свой долгий спор, пытаясь убедить древних норсирайских королей в неизбежности Апокалипсиса.
Хотя ни в одной саге Сесватха не был главным героем, он постоянно появлялся и опять исчезал, словно нечто выбрасывало его на поверхность. В «Кельмариаде» он стоял в центре событий, будучи опорой могучего, но непостоянного короля. То же самое относилось к «Кайютиаде», эпической поэме о младшем и самом знаменитом сыне Кельмомаса – Нау-Кайюти. Сесватха стал ему и учителем, и вторым отцом. В «Книге полководцев» – прозаическом изложении событий, случившихся после смерти Нау-Кайюти, – голос его звучал громче и яростнее всех. В «Трайсиаде», поэтическом рассказе о падении Трайсе, он сиял как маяк, сбивая колдовским светом драконов с небес. В «Эамнориаде» он представал коварным чужаком, забывшим о своих великих притязаниях и отступившим перед Не-богом. В «Анналах Акксерсии» он был главной надеждой, воплощенным щитом верховного короля Кундрауля III. В «Анналах Сакарпа» он превращался в безумного беглеца, проклявшего короля Хурута V за то, что тот не бежал в Мехтсонк с запасом хор, и изгнанного. И в «Анаксиаде», великой и трагической саге о падении Киранеи, он был спасителем мира, носителем Копья-Цапли.
Ненавидимый или превозносимый, Сесватха оставался стрелкой компаса, истинным героем «Саг», хотя ни в одном цикле хроник таковым не считался. И каждый раз, когда Эсменет встречала новый вариант его имени, она прижимала руку к груди и думала: Ахкеймион.
Непростое дело – читать о войне, тем более об Апокалипсисе. Какими бы делами Эсменет ни занималась, образы «Саг» преследовали ее. Шранки, увешанные вырванными челюстями жертв. Пылающая библиотека Сауглиша и тысячи людей, ищущих убежище в его священных стенах. Стена мертвых и трупы, сплошь покрывающие обращенные к морю бастионы Даглиаша. Нечестивый Голготтерат с золотыми рогами, вонзающимися в темные небеса. И Не-бог, Цурумах, огромная витая башня черного ветра…
Война без конца, желающая поглотить каждый город, каждый очаг, жаждущая пожрать своей безжалостной пастью всех невинных – даже нерожденных.
Осознание того, что Ахкеймион живет с этим постоянно, угнетало Эсменет и наполняло неуловимым, отвратительным чувством вины. Теперь она знала, что каждую ночь ему снятся клубящиеся на горизонте орды шранков и он вздрагивает при виде драконов, низвергающихся с черных небес. Каждую ночь перед его глазами встает Трайсе, священная Матерь Городов, тонущая в крови своих обезумевших детей. Каждую ночь он переживает воскрешение Не-бога и слышит, как матери рыдают над мертворожденными младенцами.
Нелепо, но при этом Эсменет вспомнила о его мертвом муле по кличке Рассвет. Прежде она до конца не понимала, почему Ахкеймион так назвал животное. Значит, ужаснулась Эсменет, она никогда по-настоящему не понимала самого Ахкеймиона. Ночь за ночью терпеть такое насилие! Впадать в отчаяние от древней неутолимой жажды! Кто лучше шлюхи способен представить, как поругана его душа?
«Ты мое утро, Эсми… мой рассвет».
О чем он говорил? Уже переживший и переживающий вновь падение мира, что он чувствовал, просыпаясь от ее прикосновения? Что для него значило ее лицо? Где он черпал отвагу? Веру?
«Я была его утром».
Эсменет ощутила, как эта мысль поглощает ее, и по странному побуждению души попыталась спрятаться. Но было поздно. Впервые она поняла: его бесцельная настойчивость, отчаянные сомнения в том, что ему кто-то поверит, его мучительная любовь и недолгое сочувствие – все это тени Апокалипсиса. Быть свидетелем исчезновения целых народов, ночь за ночью терять все дорогое и прекрасное. Чудо, что он еще умел любить, что все еще понимал жалость, милосердие… Как же она могла считать его слабым?
Она поняла, и это ужаснуло ее, поскольку это понимание было слишком близко к любви.
В ту ночь ей снилось, что она плывет над безднами в самом сердце некоего безымянного моря. Ужас тянул ее вниз, как привязанный к ногам камень. Но когда она всматривалась в глубину, она видела только тени в темной воде. Они околдовывали – огромные, кольцами расходящиеся силуэты. Поначалу она не могла их различить, но постепенно глаза привыкали, чудовищные образы становились все более четкими. Никогда она не ощущала себя такой маленькой, такой обнаженной. Все море до горизонта было спокойным и светилось зеленым в лучах солнца, но под этой гладью клубились черные бездны. Гибкие движения. Огромные молочно-белые глаза. Ряды прозрачных зубов. И она, бледная и нагая, плавала посреди всего этого, как водоросль…
Ахкеймион.
Его мертвая рука покачивалась в течении.
Эсменет, задыхаясь и дрожа, очнулась в благоуханных объятиях Келлхуса. Он утешал ее, отводил от глаз пряди волос, говорил, что все это лишь дурной сон.
Эсменет обняла его в отчаянии, которое потрясло ее саму.
– Я не хотела беспокоить тебя, – шептала она, целуя завитки волос на его шее.
– А я тебя, – ответил он.
Она не говорила ему об Ахкеймионе и об их поцелуе, ужаснувшем Пройаса и Ксинема. Но между ними это не было тайной – просто нечто несказанное. Она много часов думала о его молчании и проклинала себя. Почему, если Келлхус так терпеливо изгонял все ее слабости, этой он не уделил внимания? Эсменет не осмеливалась спрашивать. Особенно сейчас, пробиваясь сквозь «Саги».
Теперь она видела все яснее ясного. Разрушенные города. Дымящиеся храмы. Трупы вдоль дороги, по которой гнали рабов в Голготтерат. Она следовала за нелюдскими одержимыми, когда те шныряли по стране и уничтожали выживших. Она видела, как шранки выкапывали мертворожденных младенцев и жарили их на кострах. Она смотрела на все это издалека, с высоты двух тысяч лет.
Никогда еще Эсменет не читала ничего столь мрачного, тягостного и великолепного. Словно в чашу восторга подмешали яд.
«Вот, – снова и снова думала она, – его ночь…»
И хотя она гнала эти мысли из своего сердца, они все равно возвращались – холодные, как обвиняющая правда, и неумолимые, как заслуженное несчастье.
«Я была его утром».
Однажды вечером, незадолго до того, как прочитать последние песни, она встретилась с Ахкеймионом. Тот задумчиво сидел на покосившейся каменной скамье, опустив ноги в зеленую воду реки Назимель. В сердце Эсменет вдруг проснулось счастье – такое неожиданное и простое, что у нее перехватило дыхание. Но ее замешательство оказалось столь же неожиданным и очень непростым. Прежде она воскликнула бы: «Губим речку, значит?» или что-то вроде того, шлепнула бы Ахкеймиона, стала обмениваться с ним шуточками и плескаться в воде. Она просто подкралась бы сзади и закричала: «Смотри!» прямо ему в ухо. Но сейчас даже глядеть на него было… страшно.
Он виноват во всем. Если бы он остался, если бы Ксинем ничего не сказал о библиотеке, если бы ее рука не задержалась на колене Келлхуса… Эсменет чувствовала, что его сердце колотится от ужаса.
«Эсми, – говорил он в ту ночь, когда вернулся из мертвых. – Эсми, это я… Я».
У него за спиной раздевалась компания туньеров. Солдаты подскакивали, стягивая штаны. Один с воплем сиганул в гладь реки. На дальнем берегу, где вода омывала гальку небольших бухт, несколько рабынь-прачек от смеха хватались за бока. А туньеры с победными воплями прыгали в реку из зарослей катальпы. Ахкеймион то ли не слышал гвалта, то ли не обращал на него внимания. Он наклонился, чтобы зачерпнуть воды, плеснул себе в лицо, поморщился и заморгал. Лучи солнца блестели в черных завитках его бороды.
Он замер, глядя в реку.
Эсменет вдруг почувствовала себя так, словно проснулась, а прошедшие месяцы были лишь кошмарами, придающими ужасам привычный облик. Она никогда не отдавалась Келлхусу. Она никогда не отвергала Ахкеймиона. И она может звать его так, как называла прежде, – «Акка»!
Но это не было сном.
Келлхус провел теплой ладонью по ее плечам и груди, и Эсменет ахнула, когда он ущипнул ее за сосок. Его рука скользнула по ее животу к гладкому и точеному изгибу бедра, затем… внутрь. Она приподняла и раздвинула бедра… и Акка заплакал, стиснув в кулаке бороду, не желая верить своим глазам.
– Эсми! – крикнул он. – Эсми, прошу тебя! Это я! Это я! Я жив.
Слезы туманили глаза Эсменет, и его облик расплывался мазком сепии. Она стояла на твердой земле и в то же время стремительно проваливалась в бездну, потому что понимала: ее предательство бездонно, ее неверность неизмерима. Она помнила, как смешались ее мысли и кровь заиграла на лице и в паху в тот полдень, когда Келлхус случайно коснулся ее груди. Как билось сердце и прерывалось дыхание в ту ночь, когда Келлхуса возбудило ее прикосновение. Потаенные взгляды, похотливые мечты. Чудо пробуждения рядом с ним. Влажная теплота между ног, когда вокруг сухо, как в пустыне. Счастье обладать им, ощущать его между колен, во чреве, в самом сердце. Его сила, входящая в нее. Его стоны.
Ужас в глазах Ахкеймиона.
Кто эта подлая, лживая баба? Эсменет, которую он знал, не могла так поступить! Она не могла сотворить это с Аккой. С ним!
Эсменет вспомнила свою дочь. Где-то там, за морем. Продана в рабство.
Ахкеймион вынул ногу из воды, нашарил сандалию. Он опустился на колено и стал завязывать кожаные ремни. В этих жестах Эсменет увидела смирение и трагедию, словно его действия были одновременно бесцельны и неотвратимы. Едва дыша, прижав руки к животу, она убежала.