Ричард Бэккер – Тысячекратная Мысль (страница 47)

– Очень нравится, о Бог Людей.

Как же не хватает Мартема и холодного цинизма его взгляда!

– Возьми кидрухилей. Всех. Загони этого демона для меня, Сомпас. Принеси мне его голову, и ты станешь… экзальт-генералом, Копьем империи. – Конфас улыбнулся, но злобно прищурил глаза. – А если ты подведешь меня, я сожгу тебя, твоих сыновей, жен – все семя Биакси. Всех сожгу живьем.

Полагаясь на сверхъестественное зрение Серве, они вели коней в непроглядной ночи. Они понимали, что чем дальше успеют уйти до рассвета, тем больше их преимущество. Они прокладывали путь среди кустарников, по высоким склонам, затем спустились в лесистую долину, где воздух был напоен кедровой горечью. Израненный Найюр неуклюже хромал, держась лишь на неутолимом чувстве вроде голода или страха. Мир вокруг расплывался, обычные предметы становились злонамеренными и кошмарными. Черные деревья хватали Найюра, всаживали когти в его щеки и плечи. Невидимые камни били по ногам. Окаймленная кольцом луна раздевала его.

Мысли его путались. Он сплевывал кровь. Тропа, темная и каменистая, уходила из-под шатающихся ног. В ночи сгустилась еще более темная тень, и он стал падать, теряя сознание и изумляясь: как это души могут мерцать?

Затем он увидел лицо Серве. Ощутил ее колени под своей головой. Прикрытые тонкой льняной туникой, они были твердыми и теплыми. Ее грудь касалась его виска. Серве взяла мех с водой, смочила тряпицу. Стала протирать ссадины на лице Найюра.

Она улыбнулась, и он судорожно вздохнул. Колени женщины – такое спокойное убежище! Яростный мир сразу становится маленьким, а не всеобъемлющим, случайным, а не совершенным. Найюр поморщился, когда она промокнула порез под его левым глазом. Он наслаждался ощущением холодной воды, нагревающейся от жара его кожи.

Черное блюдо ночи начало сереть. Подняв голову, он увидел прядь волос на щеке Серве. Он потянулся погладить ее, но остановился, заметив корку запекшейся крови на костяшках пальцев. В груди нарастала тревога. Хотя боль от ран сковывала движения, он заставил себя рывком выпрямиться, закашлялся и выплюнул кровавую слюну. Он сидел в зеленой траве на вершине какого-то холма. Восток нагревали лучи пока незримого солнца. На многие мили тянулись невысокие хребты, темные от деревьев и бледные от голых каменных стен.

– Я о чем-то забываю, – сказал он.

Она кивнула и улыбнулась блаженно и весело, как всегда, когда у нее был готов ответ.

– О том, за кем ты охотишься, – проговорила она. – Об убийце.

Он почувствовал, как кровь приливает к лицу.

– Но убийца – это я! Самый жестокий из людей! Все люди скованы цепями. Они подражают своим отцам от начала времен! Таков завет земли. Завет крови. Я встал и узрел, что мои цепи – дым. Я обернулся и увидел пустоту… Я свободен.

Она несколько мгновений внимательно смотрела на него. Ее прекрасное лицо застыло в лунном свете, на нем отражалась задумчивость.

– Да… Как и тот, за кем ты охотишься.

Кто эти пустые твари?

– Ты зовешь себя моей возлюбленной? Ты думаешь, ты моя защита? Моя добыча и трофей?

Она закрыла глаза в страхе и печали.

– Да…

– Но ты нож! Ты копье и молот. Ты яд, опиум! Ты берешь мое сердце, как рукоять, и сражаешься мною, как оружием. Сражаешься мною!

– А я? – послышался мужской голос. – Что ты скажешь обо мне?

Это заговорил один из братьев Серве, сидевший справа от нее. Но нет, он не был ее братом… Он – змей, чьи кольца всегда сжимали сердце Найюра. Моэнгхус, убийца, в доспехах и со знаками отличия нансурского пехотного капитана.

Или это Келлхус?

– Ты…

Дунианин кивнул. Воздух стал тяжелым и влажным, как в якше. И таким же смрадным.

– Кто я?

– Я…

Что за безумие? Что за дьявольщина?

– Говори, – повелел Моэнгхус.

Сколько же лет он прятался в Шайме? Как долго готовился? Это не имело значения. Найюр и солнцу вспорол бы брюхо своей ненавистью! Он вырезал бы свое сердце и погрузил мир в бездонный мрак!

– Скажи мне… кого ты видишь?

– Того, – сказал Найюр, – за кем я охочусь.

– Да, – подтвердила Серве. – Убийцу.

– Он убил моего отца своими словами! Пожрал мое сердце своими откровениями!

– Да…

– Он освободил меня.

Найюр снова повернулся к Серве. Его переполняла тоска, разрывающая сердце. Лоб, щеки, подбородок Серве пошли трещинами. Узловатые щупальца вылезли из-под совершенных черт ее лица, и оно мягко оплыло. Ее губы исчезли. Она подалась вперед в медленном всеохватывающем стремлении. Щупальца, длинные и тонкие, протянулись и охватили затылок Найюра. Она крепко сжала его, словно в кулаке, и притянула ко рту. К своему настоящему рту.

Найюр встал на ноги, затем без усилия поднял ее на перевязанные руки. Такая легкая… Восходящее солнце плеснуло светом на их переплетенные тела.

– Идем, – сказал Моэнгхус. – Следы свежие. Мы должны нагнать нашу добычу.

Вдалеке они услышали рога. Нансурские рога.

Они знали, что Конфас хочет схватить их любой ценой, и поэтому отчаянно гнали лошадей. Они ориентировались лишь на свою усталость, а не на смену дней и ночей. По словам тварей, Конфас послал колонну на юг от Джокты сразу же после высадки. Его план предполагал, что Священное воинство ничего не знает, но, поскольку Саубон наверняка проведает о предательстве, ему придется перекрыть все пути между Караскандом и Ксерашем. Значит, нансурские войска находились и позади, и впереди их маленького отряда. Лучшее, что они могли сделать, – направиться строго на юг, пересечь Энатпанею и затем пробраться на восток через Бетмуллу, где из-за особенностей ландшафта преследовать их будет трудно.

Найюр разговаривал со своими спутниками и кое-что узнавал о них. Они называли себя «последними детьми инхороев», хотя рассказывать о своих «Древних Отцах» не хотели. Они утверждали, что являются «хранителями Обратного Огня», хотя все вопросы об этом самом «хранении» и «огне» повергали их в смущение. Они никогда не жаловались, разве что говорили, что жаждут общения вне слов, или утверждали, что падают – всегда падают. Они настаивали, что Найюр может им доверять, потому как Древний Отец сделал их его рабами. По их словам, они словно псы – скорее подохнут с голоду, чем возьмут мясо из рук чужака.

Найюр видел, что они несут в себе искру пустоты. Как шранки.

В детстве Найюра очаровывали деревья. В степи они почти не встречались, и он видел их лишь в зимние месяцы, когда утемоты переносили свои стоянки в Сварут – холмистую равнину около моря, которое айнрити называли Джоруа. Иногда Найюр смотрел на голые деревья так долго, что они теряли объем и казались плоскими, как кровь, размазанная по морщинкам старухи.

Люди как деревья, думал Найюр. Их густые корни сплетены, а стволы разветвляются в разные стороны, соединяясь в великой общей кроне человечества. Но эти существа, шпионы-оборотни, были чем-то совершенно иным, хотя неплохо подражали людям. Они не просачивались в мир, как люди. Они прорывались сквозь обстоятельства, а не пытались овладеть ими. Они походили на копья, таившиеся в гуще человеческих дел. Шипы…

Бивни.

И это придавало им странную красоту, смертельное изящество. Они были просты, как кинжалы, эти оборотни. Найюр завидовал им и одновременно жалел и любил их.

– Два века назад я был скюльвендом, – сказало как-то существо. – Я знаю ваши пути.

– А кем еще ты был?

– Многими.

– А теперь?

– Я Серве… твоя возлюбленная.

Настойчивость Конфаса стала очевидной на третью ночь их скачки на юг. На энатпанейской границе они пересекли холмы, похожие на длинные дюны с острыми хребтами и ступенчатыми боками. Все вокруг зеленело, но растительность прилегала к земле, а не разрасталась пышно вверх. Трава выстилала открытые места, ползла по трещинам даже самых крутых откосов. Кустики кошачьего когтя испещряли склоны, заросли рожкового дерева встречались там и тут в долинах, хотя плодов еще не было. На закате, когда путники цепочкой ехали по гребню холма, Найюр увидел вдали в нескольких милях к северу десятки огней, мерцавших оранжевым на плоской вершине.

Близость огней не удивила его, а расстояние даже успокоило. Он знал, что нансурцы нарочно выбирали самые высокие точки, чтобы вынудить их поторопиться и загнать коней. Но его встревожило количество костров. Если преследователей так много и они зашли так далеко, то им известно, что Найюр не собирается в Карасканд к Саубону. Стало быть, они знают о его намерении отклониться к востоку. Кто бы ими ни командовал, он наверняка уже послал отряды наперехват, к юго-востоку. Это напоминает стрельбу наугад в темноте, но, похоже, у них бесконечное множество стрел.

На следующий день на пути им попался энатский козопас. Старый дурак появился внезапно, и прежде чем Найюр успел сказать хоть слово, Серве убила пастуха. Почва была слишком каменистой, чтобы зарыть тело, потому пришлось навьючить его на свободную лошадь – что, конечно, совсем измучило животное. Хищные птицы, постоянно парящие на границе мира и Той Стороны, почуяли мертвеца и полетели следом. Кружившие над головами стервятники выдавали всадников, как поднятое до облаков знамя. Ночью Найюр и его спутники пересекли долину и, хотя небеса были чисты, а ночь лунная, сожгли труп.

Они ехали еще неделю по неровной энатпанейской местности, избегая человеческого жилья, за исключением одной жалкой деревеньки – они разорили ее ради забавы и съестных припасов. Две последующие ночи небеса были затянуты тучами, тьма стояла почти непроглядная. Найюр раскалил свой клинок на небольшом костерке и нанес шрамы на плечи и грудь. Так он отметил жизни, взятые в Джокте. Он избегал смотреть на Серве и двух других сидевших напротив него существ, молчаливых и бдительных, как леопарды. Закончив, он обрушился на них, только чтобы потом заплакать от раскаяния. В их глазах не было осуждения. Не было человечности.