Ри Мацурова – Вышитые кровью (страница 4)

– Лидди.

Прозвенел звонок, и все, как по команде, встали. Сдав миски на мойку, дети прошли в соседнее помещение, очень похожее на предыдущее со всё теми же рядами столов и скамеек. Когда все уселись, перед Лидди положили выкройки. «Будешь сегодня вырезать», – сказал седовласый смотритель с крысиными глазами. На вид ему было не больше, чем парням из кибитки, отчего Лидди сделала вывод, что поседел он не от старости.

Чик-чик. Из-под ножниц вышла кривая лапа. Чик-чик. Морда. Чик-чик. Брюхо будущего медведя. Только сшивали и набивали пухом их другие дети. Все работали без машинок, только руками, иглой и нитью, отчего в тесном помещении было тихо, как в гробу. Что же это, если не тюрьма? Фабрика? Только даже Лидди знала, что фабрики – это смог и трубы, запах масла и шум машин. Помещение же, в котором она находилась с другими детьми, больше напоминало старый склад. Сырой и тёмный. Такой же, как зимние ночи на севере королевства.

Слёзы стекали по щекам Лидди, но она боялась их стереть. Вдруг привлечёт внимание. Хотя скулить хотелось, как подстреленной собаке. Обидно до колик в животе. До шума в ушах. Лидди вспоминала лица похитителей и, скрежеща зубами, представляла, как отрезает им пальцы вместо текстиля. Лишь это помогало ей успокоиться. А под нос себе она шептала их приметы, что запомнила: «Шрам на левой щеке, косой глаз, рыжий». «Шрам на левой щеке, косой глаз, рыжий». Её не проведёшь: это они виноваты, не родители, в том, что она здесь оказалась. Женщина в фартуке – лгунья, не более. Потому что так не бывает.

Да, жили они не богато. Даже одной служанки у них никогда не водилось. Маменька справлялась сама, чтобы сэкономить. Однако на хлеб хватало. Даже на масло, кофе и новую школьную форму для дочери. Помощь от папеньки требовалась постоянно: то настроить рояль в Механическом институте, то отремонтировать тромбон в фабричном духовом оркестре. Конечно, он больше соображал в струнных инструментах, но и ко всему остальному приловчился со временем. Плохо было только когда ничего нигде не ломалось. Но зато в такие дни он мог подольше изучать гаммы с Лидди.

Чик-чик. Невозможно было больше слышать этот противный звук. Она попыталась не обращать на него внимание и улетела в свои мечты. Там все эти несчастные дети не были подневольными фабрикантами. Каждому из них Лидди дала по инструменту. Первый ряд, те, что пришивают глазки, будут струнными. Второй, они набивали медведей ватой, – деревянными духовыми. Дальше – медные духовые. А её ряд, так уж и быть, пусть играет на ударных. Заправляет всем дирижер с кнутом. И исполняют они увертюру «Трубадур».

Свечи зажгли, когда совсем завечерело. В каком то было часу – неизвестно. За временем следили только смотрители. К ужину огромные ящики были доверху заполнены разноцветными медведями. В большинстве красными, как мозоли, которые Лидди успела натереть, работая ножницами. Заговорить ни с кем она так и не решилась. Детей повели в столовую. Та же синеватая каша колом встала в желудке, но другого выбора не было. Сэм изредка на неё поглядывал, наверное, хотел опять добавки. Но, когда увидел, что Лидди сама всё соскребла до последней крошки, недовольно отвернулся.

В тот день её побили снова: несколько раз стеганули кнутом за невыполнение нормы. В воспитательных целях. Казалось, ночь никогда не наступит. Но она наступила, и Лидди рухнула на железную кровать, пытаясь вспомнить все молитвы, которым когда-либо учила её маменька, в надежде, что они ей помогут выбраться из этого проклятого места.

3

Сейчас. Лондон, 1888 год

Всю ночь Лидии мешали спать свистки полицейских и патрулей, отчего она встала с кровати ещё до рассвета и принялась собираться, разбудив бедолаг, деливших с ней комнату. Надела пелерину, шляпку, прикрепив к ней изнутри оставшиеся монеты, и обновила серьги – так Лидия называла верёвки в ушах. Она носила их уже много лет. С тех пор, как потеряла на фабрике настоящие серьги, подаренные ей на одиннадцатый день рождения. Всё боялась, что дырки в мочках зарастут, и она не сможет больше их примерить. Но теперь, когда надежды вернуть утраченное угасли, для неё это стало ритуалом.

На улицу уже высыпали первые сонные рабочие, семенящую на фабрику, чтобы заработать свои пару шиллингов, но Лидия держала путь по центральной улице Уайтчепела на вокзал. Идти было недолго – всего каких-то сорок минут. Приближаясь к станции, она уже могла слышать гудение приближающегося паровоза.

На перроне стоял гомон иностранцев, вываливающихся сплошным потоком из вагонов поезда. Они разбредались в разные стороны, крепко держась за свои чемоданы и оберегая их от мелких воришек. С лотков продавали плюшки и кофе, а под ногами мельтешили дети и маленькие собачки. Когда толпа немного рассеялась, Лидия подошла к огромной карте и стала искать Элдервик-стрит, водя пальцем по застекленной бумаге.

– Мадам, может, вам помочь? – приятный мужчина лет сорока заигрывающе улыбнулся ей, обнажив желтые от табака зубы.

– Нет, спасибо. Я уже всё нашла. – Лидия отшатнулась.

– Только приехали в Лондон? Может, вам показать город?

– Как-нибудь в другой раз. Я спешу.

– А за десять фунтов? – прошептал он, склонившись над ней.

Лидия встрепенулась. Её снова приняли за проститутку. Без какого-либо ответа она бросилась прочь с вокзала. Только краем глаза ей удалось увидеть, что нужная улица находится в западной части Лондона минутах в пятнадцати от Трафальгарской площади. Всё внутри колыхалось от страха и злости. Слова мужчины прицепились к ней словно грязь к подолу. Но как бы она ни пыталась, не удавалось их стряхнуть.

В домах на Элдервик-стрит проживал зажиточный средний класс: врачи, адвокаты, профессора и, как выяснилось, частные детективы. Вывеска на фасаде кирпичного дома гласила: «М-р. Бунге, независимые расследования». Белоснежный порог, будто натертый мелом час назад, эркеры, высокие чистые окна. С виду и не скажешь, что здесь живет человек, сколотивший состояние такими грязными делами, как похищение детей. Но деньги не пахнут. На них можно позволить себе быть кем угодно.

Обзорный пункт на улице было найти не так просто, отчего Лидии приходилось, сливаясь с прохожими, гулять туда-сюда, как челнок, по тротуару. Когда Биг-Бен пробило семь ударов, из здания напротив выпорхнула невысокая женщина в простом шерстяном платье. Пересекши мостовую, она направилась к дому номер пять и открыла дверь своим ключом. Вряд ли её можно было принять за родственницу, отчего Лидия сделала вывод, что это горничная.

Меньше, чем через час к дому подъехали двое мужчин. Лидия видела их вчера: коренастый и крупный, похожий на бывшего военного или тюремного надзирателя, и поменьше – в опрятном пальто. Они сопровождали Бунге на собрание в Уайтчепеле. Лидия не успела пройти до поворота, как дверь снова распахнулось: вышли теперь трое, включая хозяина. Серьёзного и стремительного. Кэб увез их в сторону центра. Лидия глубоко вздохнула, смотря ему вслед. Не так она себе представляла его и его жизнь. Не там искала.

И зря обошла все пабы, верфи, таверны, прачечные, бедняцкие столовые, угольные склады, рынок в Спиталфилдс и биржу в Петтикоут-лейн, Уайтчепел и Ламберт, причалы и храмы. Она просто не хотела верить, что сможет найти его здесь. Ей казалось, что грязь нельзя смыть. Из неё не выбраться никогда, раз уж там оказался. Но боги умеют посмеяться: окружить мучителей теплом и звенящими фунтами, а их жертв – сыростью и болью. Вот вам и справедливость.

Битый час ничего не происходило на Элдервик-стрит, 5. Прохожие сновали по улице, совершенно не замечая Лидию. Для них она была пустым местом. Ничем не примечательнее лондонской лужи. В животе заурчало. Лидия решила покинуть свой пост на время, чтобы сбегать до суповой кухни, где беднякам предлагали бесплатные обеды. Пусть одета она была и побогаче остальных, там ей никогда не отказывали.

Между комиссионными магазинчиками на Брик-лейн всегда скапливалась огромная очередь, которая тянулась змейкой к маленькой дверце. Дождавшись тарелки горячего говяжьего супа, Лидия села за стол между двумя бродягами и принялась дуть на ложку, от которой исходил пар. «Это не может продолжаться вечно», – мелькнуло в голове. Что она будет делать, получив свое возмездие, если не сядет в тюрьму? Снова фабрика? Её руки больше не вытерпят многочасовой напряжённой работы. И так перед сном ей приходилось иногда окунать их в ледяную воду, чтобы хоть ненадолго заглушить боль. Она боялась, что в долгосрочной перспективе от этого станет только хуже, но выбора у неё не было. Врач, встретившийся ей однажды в поезде, сообщил, что, если не пролечить нерв, пальцы могут окончательно потерять чувствительность. Для Лидии это было не самое ужасное, куда хуже, если бы руки пришлось ампутировать.

Что ещё оставалось? Дом терпимости? Или, может быть, позволить делать с собой фотографии в неглиже? Чтобы прохожие оборачивались, вспоминая тот кусок картона, который они сжимали липкими пальцами. У Лидии не было плана, что делать дальше. Ей казалось, что она существует на одной лишь ненависти, использовала её, как топливо. Если ненависть иссякнет, энергии не хватит даже открыть глаза. Не то, что работать и зарабатывать. Был ещё один путь – найти мужа среди своего класса. Но даже бедняк вряд ли стал бы смотреть на такую костлявую, словно расчёска, девчушку. Да ещё и к тому же неумеху. За всю жизнь только шить она и научилась. Какой с неё толк?