Ри Мацурова – Вышитые кровью (страница 5)
Отбросив в сторону гнетущие мысли, Лидия снова побрела на Элдервик-стрит. Накатывала усталость. Весь день на ногах в такую промозглую погоду. Туман густел, повсюду мелькали женские капоры и черные мужские цилиндры. Но вдруг вдалеке привиделась уже знакомая фигура в шерстяном платье. Женщина зашла в булочную, звеня дверным колокольчиком, и оживленная удачей Лидия поспешила за ней вслед.
Внутри пахло хлебом, только вынутым из печки. Лидия обрадовалась, что успела накануне пообедать, иначе бы залила слюнями весь пол. Она размышляла, как подступиться к горничной. Для начала просто хотелось рассмотреть лицо поближе, но сделать это, дыша ей в спину, не удавалось. Тогда Лидия решила заговорить:
– Мой знакомый инспектор сказал, что мясник на самом деле больше шести футов ростом, как вот этот, – прошептала она ей на ухо и указала головой на продавца, который был чем-то похож на омолодившегося Бунге. – И сам он не здешний.
Женщина обернулась, её мягкие черты напряглись. Она выпрямилась, будто проглотила кол.
– Не читала об этом в газетах.
– Только сегодня узнали. Полицейские его видели своими глазами, – после небольшой паузы она продолжила: – Я тут неподалеку теперь живу, меня зовут Синди Кауфман.
– Элайза Стилл.
Женщина окинула неодобрительным взглядом грязноватую пелерину Лидии. Ей знакомство явно было не по нраву. Схватила рогалики с прилавка и вылетела пулей из магазина. Лидии пришлось выложить деньги за буханку, пусть и самую дешевую, чтобы не вызвать ни у кого подозрений. Бунге всё так и не было, весь день его где-то черти носили . Расправиться с ним будет не так-то просто. Он не походил на человека, который ходит по сомнительным заведениям, тем более в одиночку. А в центре Лондона под ярким газовым светом едва ли останешься незамеченным. Полиция сюда прибывает гораздо быстрее, чем в Уайтчепел.
Лидии нужно было срочно что-то придумать, ноги уже немели от усталости. И тогда ей пришла в голову идея. Она взяла листок бумаги, нацарапала на нём аккуратным почерком: «Генрих Бунге – Джек-потрошитель. Беги», – и бросила его в безымянный почтовый ящик, который относился к квартире на чердаке.
Небо уже потемнело, когда вернулся хозяин квартиры. Спустя некоторое время двое подчиненных покинули дом, а следом за ними и Элайза. Остановившись возле входной двери, горничная заметила письмо, внимательно его прочитала и засунула в ридикюль. Что она теперь сделает? Пожалуется своему хозяину? А заодно и упомянет про сплетницу, с которой познакомилась накануне. Если так, то всё кончено. По словам старухи, с Бунге лучше не связываться – сожрёт.
Но вот дверь снова открылась. Элайза пересекла мостовую и остановилась возле приёмной частного детектива. Лидии казалось, что сердце выпрыгнет из груди. Надо бежать наутек, уносить ноги. Они её найдут.
Секунда ожидания длилась вечность. Но после наступило спокойствие. Волоча тяжёлый чемодан, Элайза спешила куда-то прочь.
Она поверила.
4
Тогда. Под Лидсом, 1878
После пробуждения у Лидди было не больше пятнадцати минут, чтобы заправить кровать и умыться, почистив зубы древесным углём. Она научилась делать это очень быстро, отчего каждое утро у неё оставалось время незаметно достать тетрадку и зачеркнуть в самодельном календаре квадратик – новый пришедший день. И тогда она точно знала, что наступило пятнадцатое июня. Лидди находилась в богом забытом месте уже сто восемьдесят три дня.
Если ад существует, она точно туда попала.
Но хотя бы пришло лето. Дни стали ярче, забегали солнечные зайчики по железным столам. Ночью не приходилось мёрзнуть под тонкой простыней. Иногда даже было жарко. Жарко для севера, конечно. По воскресеньям их стали выводить на улицу, всего раз в неделю подышать воздухом. Но лучше, чем ничего. В эти моменты в душе зарождалась небольшая надежда, что всё это не навсегда.
Лидди ни с кем так и не подружилась. Иногда перекидывалась парой слов с Сэмом. По правде, дружить было некогда, работали они по шестнадцать часов. Шили набивные игрушки, перчатки, чулки. Иногда декоративные штучки для дома – всё, для чего требовались проворные детские пальцы.
«Лэнгли и партнеры» были большим производителем и делали всё подряд и всегда вручную. Нет, не для того, чтобы сэкономить на станках. Ручные изделия стали цениться дороже, когда пришла промышленная революция. И позволить их себе могли только богачи, так сказал Сэм, он был очень умный. Жалко, что ему так не повезло. Мать сама отдала его на фабрику за долги. Взаправду. Никто его, как Лидди, не похищал.
После завтрака дети прошли в мастерскую. Их ждали двадцать пять фунтов бархата и заказ на сто пятьдесят декоративных подушек. Работы на целый день. Лидди принялась за выкройку. Теперь она умела всё: шить самые мелкие и сложные детали, – но нисколько этими навыками не гордилась. Она только и мечтала забыть, как держать нитки с иголкой, и выкинуть их навсегда.
Перед началом работы она незаметно отрезала белую нить, вдела её в игольное ушко и сделала себе новые сережки. Позолоченные колечки, подаренные папенькой, у неё украли. Иначе и быть не могло. Она всегда засыпала в них, а однажды проснулась с пустыми дырками в ушах. Плача искала колечки под кроватью, облазила всё, но ничего не нашла. Тогда она и поняла: кто-то из девчонок позарился на них. Конечно, не для того, чтобы красоваться на фабрике. Не дуры же они. А чтобы подкупить охранника: он иногда привозил из города конфеты и разные вещицы. На них сережки и обменяли. Лидди решила, что не будет ни с кем дружить теперь уж точно. И так не хотелось, а после такого предательства и подавно.
Через час после начала смены дверь мастерской отворилась. В комнату ввели испуганную девочку, на вид ровесницу Лидди. Щеки её были пухлее. А волос – совсем белый и кудрявый, полная противоположность черной смоли Лидди. Новенькая. Последнее время не часто они здесь появлялись.
Девочку посадили рядом с Лидди, которая должна была её всему обучить. Как вырезать, набивать, украшать кружевом и пришивать бирки.
– Вот тут будь поаккуратнее. Надо оставить полдюйма припуска на швы.
Девочка пыталась делать всё, что ей говорят без лишних слов, но действовала нерасторопно. А под конец и вовсе испортила ткань, отрезав лишнего.
– Ты что творишь, дура? Хочешь, чтобы нам двоим досталось?
Глаза новенькой увлажнились от слёз, и она молча покачала головой. Лидди присмотрелась к её руке, выглядывающей из-под длинной серой робы. Она вся была синяя выше запястья. Прям как у неё самой когда-то. В этот момент Лидди почувствовала укор совести. И зачем было так обзываться?
– Это кто тебя так, белобрысый?
– Угу.
Они посмотрели друг другу в глаза и поняли, что говорить им вовсе не нужно. Их истории были похожи, как сказки про Молли и Гретель. Различались только детали, но разве они важны? Это всё выдумки. Достоверна одна лишь боль.
Лидди взяла из рук девочки заготовку и переделала всё сама. Ей не хотелось больше на неё давить. Вот бы и с ней так поступили в первый день на фабрике вместо того, чтобы стегать кнутом.
– Спасибо. Я справлюсь дальше сама, – девочка впервые что-то произнесла, говор у неё был непривычный, будто и не английский вовсе: со змеиной «с» и неправильными ударениями в словах. – Меня зовут Катажина, но можно просто Кася.
– Никогда такого имени не слышала. Катажи-ина, – Лидди попробовала новое слово на языке. – Красивое. Можно я буду так тебя называть?
– Угу.
Впереди ещё было много часов работы. И за это время надо было решить, стоит ли дружить с новенькой. Лидди не хотелось ни к кому привязываться на фабрике, чтобы, если вдруг удастся сбежать, ни о ком не жалеть. Но, разглядывая Катажину, ей вдруг захотелось её защитить и всё-всё показать. Когда-то то же самое сделал для неё Сэм. Ей повезло, но вдруг этой девочке так не повезет. В тот момент Лидди решила, что пора заводить друзей.
Когда прошел ужин, и все расходились по комнатам, она тихо спросила:
– А где ты спишь? Тебе дали кровать?
Катажина покачала головой.
– Значит можешь спать со мной. Коек на всех не хватает.
Смотритель погасил лампу, и Лидди впервые не было так холодно на сырых простынях, напоминающих на ощупь раскатанное тесто. Даже летом их комната не нагревалась. Окно было слишком маленьким, чтобы пропустить солнечный свет.
Катажина, отвернувшись к стене и держа руку на сердце, стала читать молитву. Лидди пыталась прислушаться, но не разобрала ни слова, а потом поняла, что это и вовсе не английский. Скорее смесь нескольких языков, один из которых она уже некогда слышала. На нём говорили эмигранты из ремесленного квартала в Хаддерсфилде. Становилось ясно, почему новенькая была такой немногословной: английский ей не был родной.
Когда Катажина замолчала, Лидди тихонечко ткнула её пальцем и прошептала:
– А ты их запомнила?
– Кого?
– Ну этих мерзавцев-похитителей.
– А то.
– Как я выберусь из этой чёртовой фабрики, обязательно им отомщу. Заставлю шить проклятые наволочки пальцами ног. Вот бы только знать, где их искать.
–
– А откуда они?
– Они все отсюда.
Три недели назад. Лондон, 1888 год