Ри Даль – Аптекарский огород попаданки (страница 21)

— И чего вам неймётся всё?.. — вздохнула Груня, рассуждая скорее сама с собой. — Идеи ваши всякие… Беда одна. Вот и Вениамин Степанович себя не жалеет совсем. Бледный ходит, что снег в сугробах. А худой какой…

Груня утёрла лоб рукавом и снова протяжно вздохнула, да так печально, будто уже хоронить собралась Вениамина Степановича. После чего слезла со стремянки и как бы невзначай двинулась в сторону лаборатории. А я продолжила ухаживать за ирисами.

Глава 36.

Вечером во флигеле я полностью погрузилась в перечитывание книги, ища нужное место в тексте. Можно было бы принести Булыгину-младшему книгу целиком, но я сочла, что это может выглядеть чересчур подозрительно, особенно, если он заметит внутри печать университета МГУ. Откуда у простой девушки, коей я представлялась, может оказаться подобная книга?

Конечно, это могло как-нибудь вывести меня на след В. Б., особенно, если бы я показала Вениамину Степановичу его письма, но вместе с тем могло и скомпрометировать. Булыгин-младший казался человеком не только честным, но и настолько увлечённым своей деятельностью, что до сплетен о других ему попросту не было дела. И всё же сцена в кабинете ректора была всё ещё жива в памяти: если уж Толстов не узнал герб на письме В. Б., то откуда его мог знать полуучёный-полуотшельник, денно и нощно торчащий в своём маленьком мирке? А вот неудобные вопросы это вполне могло спровоцировать, причём не по злому умыслу или желанию поставить меня в неудобное положение. Вениамин был иного сорта человек.

Я всё больше утверждалась во мнении, что В. Б. не только подделал свою печать, но и был вовсе не тем, за кого выдавал себя. Скорее всего, он никакой не дворянин, а простой работник при Университете, да и инициалы его — вероятно, придуманы. Хотя — зачем? Людей с такими инициалами сколько угодно: взять, например, братьев Булыгиных. У обоих эти буквы присутствовали в инициалах, как наверняка ещё у миллиона других мужчин и женщин. Единственное, в чём я не сомневалась, что В. Б. действительно отправился на войну. О таком уж точно врать не стоит. Война — не шутки…

Меня отвлекло от мыслей грозное сопение Груни: она стояла над столом и в поте лица беспощадно мяла громадный кусок теста. Бедняжка аж взмокла вся от натуги.

— Что ты делаешь?

— Да пироги затеяла, — объяснила Груня, снова берясь за работу.

— Куда нам столько пирогов? Никак на базаре продать хочешь? — пошутила я.

— Как же, на базаре, — проворчала она. — На базарах такими пирогами ни в жизнь не торгуют. Там, знамо, завсегда начинки не доложуть. А у меня пирожки сытные, полнобрюхие. Такие Вениамин Степанович, чай, и не пробовали даже.

Ах, вот оно что… Вениамин Степанович…

Сложно было не заметить Грунин интерес к этому тихому и застенчивому мужчине. Но если со мной Вениамин Степанович держался скорее отстранённо и до некоторой степени дружелюбно, то Груни он будто бы пугался, когда она то и дело оказывала ему знаки внимания. Страшно было представить, как он отреагирует, когда Груня притащит ему пироги. Надеюсь, хотя бы под стол не спрячется.

— Может, тебе помочь? — на всякий случай предложила я.

На что Груня только руками замахала:

— Не надобно! Не надобно, Сашенька! Сама я! Сама!

Она как будто чёрта отгоняла — с такой прытью и ревностью, что мне оставалось лишь отступить и уткнуться в книгу, дабы не травмировать её нежную психику. Однако просидела я недолго. Во флигель постучали. Настойчиво и твёрдо, что тут же дало понять — это точно не Вениамин.

— Войдите, — я выпрямилась на стуле и потуже натянула пуховую шаль на плечи.

В нашей пристройке всегда было тепло, однако сейчас я вдруг ощутила, как по коже пронеслись ледяные мурашки. Словно заранее знала, что порог переступит Василий Булыгин. Ему пришлось пригнуться чуть ли не в пополам, дабы преодолеть низкий проход. А когда его мощная фигура очутилась полностью внутри, в нашем флигеле почти не осталось свободного пространства. Булыгин упирался в потолок головой, с его обуви на дощатый пол стекала грязная вода. Однако Василий Степанович не извинился и не поздоровался. А просто скинул на пол какой-то мешок.

— Образцы новые, — заявил он, комментируя свои действия. — С Петербурга передали.

Он что, решил, будто я должна его за это сейчас благодарить, теряя сознание? Серьёзно?

— Добрый вечер, сударь, — как бы напомнила я, что именно он упустил.

Василий Степанович отреагировал ещё более вызывающим образом:

— Да ночь уже почти, Александра Ивановна. А вы всё глаза ломаете, — он ткнул в книгу на столе.

— Вот именно, что ночь, — подчеркнула с особым нажимом. — А поздние визиты в гости, знаете ли, порой вызывают некоторое недоумение.

— Стало быть, хорошо, что я по гостям не хаживаю ни в какое время, — нагло парировал верзила, к которому я почти потеплела за время его отсутствия, но при первом же своём появлении он умудрился заново срезать все свои «плюсики» под ноль.

— Да отчего же? — совершенно наивно удивилась Груня. — Вы ж заходите-заходите. Я тут пирожки приладилась стряпать. Час-другой, да готовенькие будут. Вы располагайтесь, Василий Степанович! Не побрезгуйте.

«Да что ж ты творишь, Груня?!» — так и хотелось мне прикрикнуть на неё в гневе. Этот хам заявился без приглашения, чуть ли не ночью. Не мог до утра со своими саженцами обождать? Нет, ему сейчас приспичило! Зашёл, как к себе домой, а его ещё обхаживать надо? Обойдётся! Пирожков ему через два часа! Ага. Ща-а-аз!

— Пирожки, говорите?.. — явно подобрел Булыгин. Потом встретился с моим неприкрыто враждебным взглядом и тотчас вернулся к своему привычному амплуа: — Некогда мне прохлаждаться, барышни. Рано утром снова по делам уеду. А образцы сейчас занёс, чтобы не забыть, — будто отвечая на мой молчаливый укор, добавил Василий. — Всего доброго.

Не дожидаясь ответа, Булыгин развернулся к выходу. Хорошо, что не снёс что-нибудь, как слон в посудной лавке, но грохнуть дверью всё-таки не забыл.

Груня покачала головой ему вслед. А у меня непроизвольно вырвалось:

— Болван неотёсанный!..

Глава 37.

Василий Степанович вряд ли слышал моё гневное замечание, а вот Груня расслышала и почему-то сердито нахмурилась:

— Негоже, Сашенька, такого человека напраслиной винить. Поди, окромя Василия Степановича, никто б за нас не вступился.

— Единственное доброе дело не искупает его хамского поведения, — аргументировала я и снова постаралась сосредоточиться на книге.

Однако следующая реплика Груни заставила меня поднять голову:

— От горя любой осуроветь может…

— От какого это горя? — ничего не поняла я.

Продолжая выделывать тесто, названная сестрица моя спросила:

— А вы, чай, не знаете?

— Нет, не знаю.

Она поглядела на меня исподлобья:

— Жена егойная померла. С дочуркой старшой.

— Умерла? Отчего? — тут уж мне совсем стало не до чтения.

— От хвори какой, кто их знает. Василий Степанович на службу военную ушёл, раненный был. Вы что ж, не заметили, Сашенька? Вона как посекло его бедного, — она понизила голос: — Говаривают, ноги лишился и чуть без глазу не остался. Вон, хромый весь ходит. А шрам какой страшенный! Ужасть одна! Да только не виноват он. С госпиталя вернулся, а жены и дочи-то нет уже. Представьте, каково? Вот и ожесточился, и смурной всякий день ходит. А как мужику без женской ласки? Беда да горе одно! — Груня свирепо потрясла белёсым от муки кулаком над головой. — А вы всё шипите на него, Сашенька, ведь это грех большой. Пожалели б лучше!

— Вот ещё, жалеть его… — пробормотала я себе под нос и тут же язык прикусила.

И вправду, что ж я гневаюсь? Может, и хам он, и манерами не блещет. Да только Василий Степанович от беды меня спас, работу дал… Конечно, все его благодати творились всегда с какой-то грубостью, будто человек не добро делал, а пакости задумывал. Но ведь никакими пакостями он не прославился, меж тем хорошего немало учинил.

Вениамин тоже как-то обмолвился вскользь, что судьба у его брата была не из лёгких. Однако я и вообразить не могла, насколько жестокие испытания выпали на долю Василия. Неужели всё это могло случиться с одним человеком?!..

Вдруг я вспомнила собственную жизнь, уже прошлую. Как потеряла одновременно и мужа, и карьеру, и здоровье. Как в одночасье разлетелся на куски мой мир. Как буквально всё, чем я жила и во что верила, истёрлось в прах. И что меня ждало дальше? Скорбь, уныние, пустота, отвращение ко всему и всем, а особенно — к себе самой…

Вспомнила, как ненавидела себя, своё собственное тело, невозможность нормально двигаться. Постоянно думала о том, чего я лишилась. Жила будто в вакууме… И это притом, что в моё время у меня было немало возможностей даже в таком положении. Да, каждое действие давалось через больно. Да, на самые примитивные перемещения, которые раньше не замечались вовсе, у меня уходили минуты, а то и часы. Но что-то же мне оставалось доступным, а я продолжала смаковать эту боль. И, если уж честно, так до конца и не смирилась со своим состоянием, не нашла себя заново.

Так может, нечто похожее происходило и с Василием?..

Я бы не сказала, что он выглядел обиженным и угнетённым. Положа руку на сердце, вообще назвала бы его даже чересчур энергичным и деятельным. Он ни разу не походил на затравленного несчастьями бедолагу. Но вот сердце его… явно ожесточилось.