Рейнмастер – Конечная станция – Эдем (страница 25)
– Что-нибудь длинное. Что-то вроде шнура. Такого, знаете, телефонного…
– Или провода?
Она нагнулась и вытащила из угла спутанный моток проводов. Я благоговейно взял его в руки. Всё верно. Гибкий электрический провод. Тот самый, на котором подвесили Хеллига. Точнее, вынудили его подвеситься. У эдемской троицы беспроигрышные методы убеждения.
– Вы просто чудо, Афрани!
– Вы это уже говорили, – она сконфуженно поглядела на меня из-под чёрных как смоль ресниц. – И помните диск? С контактами, таблицами, именами? Я его сделала. Он в потайном кармане. Микродиск.
– Где?
– В потайном… В белье. Я вам потом достану. Эрих, а почему вы так смотрите? Зачем вам этот провод? Вы же не хотите меня связать?
– Очень хочу, – признался я. – Но не могу. Он для другого. А если вы найдёте мне заступ, то я обещаю связать вас собственной паутиной.
Она покраснела.
Заступ так и не нашёлся. Но за автокраном валялась гнутая монтировка, прозванная также «универсальной», её двузубчатой вилкой необычайно удобно вгрызаться в грунт. Я подвесил её на пояс, надел моток провода, взял свой трофейный снаряд и зашагал под уклон, побрякивая, как безумный жестянщик.
Солнце палило в спину, и я чувствовал взгляд Афрани. Слава Богу, на дорогу не хватило асфальта, иначе бы мне пришлось нелегко. Везение заключалось и в том, что насыпь проходила по самой вершине, и местность отлично просматривалась. Машинам скорой помощи из Амт-Нойвеге придётся снизить скорость, когда они взберутся на холм.
Я присмотрел местечко, где дорога сужалась. Справа рос идеальный ствол, пятнистый и обнажённый, просто сухая палка, сохранившая в душе возможность цветения. С другой стороны торчал куст, в ветвях которого я удобно заклинил гранату. Не пришлось даже добывать и вкапывать колышек. Тем более что поход за колышком мог обернуться классическим самовзрывом. От головокружения меня мотало по всей дороге, руки дрожали и то, как я прилаживал проволоку к кольцу и тянул её через дорогу, заслуживало самостоятельной песни.
– Что вы там делали?
От такого количества бледных лиц мне захотелось развернуться и уйти, откуда пришёл. В глазах Мауэра явственно читался намёк на моё сумасшествие. В карих глазах Афрани цвели розы и зрел виноград. Остальные пялились на меня как на голопузого клоуна, каким я и кривлялся всю свою жизнь. Пожалуй, когда вся история подойдёт к финалу, я не отправлюсь мыть рестораны. Я устроюсь в цирк на полставки и буду исполнять соло «Эрих-Пушечное Ядро».
– Это называется «растяжка». Бум – и ваши в дамках!
– Я знаю, как это называется, – подозрительный взгляд Мауэра просверлил мне череп и достал оттуда ленту и голубей. – Что вы задумали, фокусник? Подорвать машину медслужбы?
– А с чего вы взяли, что первой доберётся медслужба?
– То есть как?
Он растерялся. Хлопнул глазами и посмотрел на меня с отчаянием. Очевидно, его внезапно тоже озарила мудрая мысль.
– Вы боитесь, что…
– Я ничего не боюсь, – сказал я. – Я стараюсь думать логично. И предвидеть возможные осложнения. Ваш железнодорожный канал – одна большая информационная дырка. А за спиной у вас выстроилась дюжина болтливых свидетелей, которые не нужны ни «Ультрас», ни «Фарбен». Ни маленькому семейному предприятию «Хербст». Ещё скажите спасибо, что мост так удачно рухнул. Я не умею взрывать рельсы прикосновением пальца.
– Но, Эрих, – сказала Афрани, – а что если первой подъедет машина скорой помощи? Вы об этом подумали?
Я вздохнул. Конечно же, я об этом подумал.
– Тогда я побегу ей навстречу. А вы будете громко размахивать вашим синим платком.
Через час мне стало холодно и сонно, как бывает ночью в окопах. Рук и ног уже не чувствуешь. остаток жизни теплится в животе. Я знал, что это последствия наркотика, что мне дал Ланге, обратная сторона молодецкой удали, приходящая и оставляющая нас без гроша, выжатыми и обесчещенными. Я надеялся, что не потерял свою честь. Ещё нет. Но у меня слипались глаза, голова кружилась, и и зверски клонило ко сну.
– Не давайте мне засыпать, – попросил я Афрани.
– Хорошо, – она взяла меня за руку.
– О чём вы думаете?
– Об этом бедном мальчике, о Гуго, – она зябко поёжилась. – Эрих, я не могу думать, но не могу перестать. Его крики… Это очень больно, когда так… Так издеваются только звери.
– Звери никогда так не делают.
– И самое страшное – всё было зря. Он позвонил и ошибся номером. Так глупо. Иногда наша жизнь зависит от такой глупости, что не укладывается в голове. И наша смерть тоже зависит от глупости.
– Смерть вообще глупая штука. Но он не ошибся номером. Там всё время так отвечают. Примитивная конспирация.
– Тогда это ещё страшнее! – горестно сказала она. – Он не ошибся, но погиб с мыслью, что всё было напрасно. Почему вы ему не сказали? Нет, я знаю, но вы могли бы как-нибудь намекнуть. Хотя нет, вы не могли.
– Не мог.
Мы сидели, прислонившись к «теплушке», свесив ноги через край железной платформы, выкрашенной чёрными и жёлтыми полосами. Ночью они казались оранжевыми. Ночью все цвета немного другие и время течёт иначе, порою быстро, а то мучительно медленно.
– Эрих!
– Что?
Кажется, ей нравилось моё имя. А мне нравилось, как она выговаривает первый звук – гортанно и мягко, как произносят у нас в горах. В столице гласные обрывают, и моё имя звучит как окрик и как пощёчина.
– Полли бил вас ботинком по рёбрам. Теперь у вас синяки. Он так плохо смотрел на вас, как будто вы его оскорбили, так не смотрят на посторонних людей. А меня он почти не тронул. Только улыбался. Щипал за подбородок и приговаривал: «Скоро ты всё узнаешь. Страна не резиновая».
– Вот и забудьте, – грозно сказал я. – Всякое там говно…
И осёкся. Мысль-то, в принципе, верная, но её следовало высказать как-то дипломатичнее.
Афрани смеялась. Потом вдруг посерьёзнела и склонила голову, как делают умные дети и собаки, глядя на солнце. Я видел: ей хотелось о чём-то спросить. Она долго мялась, вздыхала, крутила волосы, оглаживала юбку, краснела и, наконец, отважилась:
– Эрих, а что за татуировки у вас на животе?
– Просто личная информация, – ответил я. – Группа крови, номер подразделения. Системное имя, прозвище, код. Всякие разности.
– Военная биография, – сказала она задумчиво. – Вот оно что. А я где-то слышала, что у солдат есть жетон и браслет.
– И это тоже. Просто цепочка рвётся, а руки, знаете ли, отрывает. И в этот момент очень полезно иметь при себе письмишко от своей аллергии, прежде чем полевой коновал перельёт тебе что-то неподходящее.
– Но война ведь закончилась. Эти татуировки трудно свести?
– Да, в общем-то, нет. Довольно легко.
Я пожал плечами.
– Привыкаешь. Всё-таки память.
– Но ваша память воспитывается в Брославе, – тихонько сказала она. – И ей сейчас пять лет.
Вполголоса, но мне как будто с размаху засадили в солнечное сплетение.
Я открыл рот. Я его закрыл.
– Ну… да.
Я тупо смотрел на руки. Солнце играло на них, и узор на ладонях постоянно менялся в зависимости от того, как падал свет.
– Простите, – сказала она. – Ох. Простите меня, Эрих!
– Нет, вы были правы. Я действительно негодяй.
– Вы совершили вещи, которые сделал бы негодяй. Но вы не негодяй.
– Странная логика.