Рейнмастер – Конечная станция – Эдем (страница 24)
Лес разошёлся редким кустарником, среди которого торчали еловые палки. Трава пожелтела, стала сухой и ломкой, в проплешинах показался красный песчаник. Местность выглядела весьма безотрадно. По моим прикидкам, скоро должно было начаться пресловутое минное поле, и стоило об этом подумать, как я увидел подтверждение.
Это были кресты.
Сколоченные наспех. Они торчали вдоль насыпи, как часовые, предупреждая о смертельной опасности.
На полевой карте такие области отмечены алой штриховкой. Размозжённые кости. Выплеснутые из черепа мозги. Столб огня – и вот оно всё: тетания, страдания, боль. Раздробленный позвоночник. Эти поля хранили память о череде бесконечных войн, о нашей юности, мечтах и амбициях. О нашей глупости. Моя собственная глупость тоже лежала там, похороненная под пластами жизненных наслоений. Такой молоденький, ах, душка, эй, Кароль, поди-ка сюда, быстрее, сфотографируйся с этим красавчиком!
Каждого из «Ультерих» стоило сунуть мордой в кровавую жижу, которая представляла теперь эта земля. Чёртовы недоноски! Они не нюхали газы, кроме разве что кишечного выхлопа. И такая мелкая, вонючая мразь рассчитывала вырезать «марку» на моём животе?
– Что вы там бурчите, Коллер?
– Ничего.
Гормональная удаль. Её так легко подбить на любое свинство. Микроскопический бунт, помноженный на невежество, сиречь самодовольство. Крошечные люди пекут на костре дождевых червей, большие – тыкают рогатиной в себе подобных, теряя человеческий облик. Дрянь! У Польмахера горели глаза. «Mein Liebchen, поцелуй меня, старичок». Да, это так. Я убью Трассе легко, но если мне попадётся Полли, то одной раной он не отделается.
– Эрих! Возьмите бинокль.
– А что такое?
– Вон там, на подъёме. Мне кажется или…
Я схватил бинокль и нахмурился, пытаясь угадать, куда нужно смотреть. Минные поля тянулись и справа, и слева. Прищурившись, я увидел дорогу. Она подходила к рельсам вплотную, практически перпендикулярно, образуя безопасный подъезд, переваливала за рельсы и обрывалась канавой с красноречивым крестом, обвязанным яркой лентой.
– Не там, – сказал Мауэр. – Впереди. Прямо по курсу.
Я посмотрел прямо.
– Глушите мотор.
– Что?
– Всё, – сказал я, опуская бинокль и глядя, как подплывает просёлочный тракт. Ветер шевелил мои волосы и пах гарью, в которой только что сгорели наши надежды.
– В смысле – «всё»?
– Обрыв линии. Глушите мотор, Йозеф. Стоп-машина. Пассажиров просят покинуть салон.
– Вот чёрт, – сказал пожилой путеец Йозеф Мауэр. – Вот триждыклятый чёрт!
Он тёр глаза кулаком и едва не плакал, и железо плакало с ним, когда колодки заскользили по рельсам. Разогнавшийся «цверг» не желал останавливаться. Дизельное топливо журчало в его кишках и подгоняло вперёд, и причитания,что я слышал, принадлежали всему скоплению стали, всему кладбищу человеческих душ, слившихся воедино, чтобы быстрее добраться домой.
– Чтоб вы сдохли, мальчишечка! И чтоб я сам сдох за то, что связался с вами!
Глава 15. Стоп-машина
Я спрыгнул на землю и прошёлся по рельсам.
Хорошо!
Солнце звенело и припекало, обжигая мои голые плечи. Старики, как вороны, облепили площадку и поручни. Они жадно вдыхали воздух, но опасались сходить на землю, памятуя о минах. Верное решение.
Один из снарядов угодил прямо в насыпь, разворотив рельсы и выбив яму, похожую на лунный кратер. Сейчас в ней скопилась дождевая вода. Она была мутной, и на дне ворочались червяки, так что пить такую я бы поостерёгся.
Как говорил Мауэр? Амт-Нойвеге? Что-то нужно было сделать с этой самой дорогой, что-то очень важное, срочное. Неотложное. Вот именно. Вызвать неотложную помощь из города или любой поселковой больницы, где найдётся врач с чемоданчиком йода. Если мы доехали до зоны приёма, то победили. Если же нет, в полку говночепальщиков станет на одну единицу больше.
– Йозеф!
Сгорбленные плечи вяло качнулись. Неужели сердечный приступ? Я чуть не упал от облегчения, когда ладони раздвинулись и показался опухший нос.
– Чего вам, Коллер?
– Радио! Здесь есть радио?
– Пресвятая Дева, – он завозился, зашаркал, судорожно зашлёпал по приборной панели. – Господи, я же совсем забыл! Конечно, есть! Вон, видите верньер? Поверните на двадцать. Сильнее, а потом медленнее, плавно… Как будто тянете девушку за сосок.
– А вы ловкач, – сказал я с уважением.
Решётка радио казалась забитой песком. Я повернул ручку. На двадцать? Из мембраны вырвалось шипение и скрежет, свистящий шум радиопомех, бессмысленный и неприятный.
– Правее, – подсказал Мауэр.
Его голос осип.
Шипение стало громче. В мембране затарахтело. Я продолжал поворачивать ручку по часовой стрелке и вздрогнул, когда раздался длинный, пронзительный писк. В кабину ворвался требовательный женский голос:
– Машинист 66-го, ответьте Нойвеге! Вы слышите? Машинист 66-го?
Скрюченный палец Мауэра ткнул в красный тумблер:
– Говорите!
– Э-э, – сказал я. – Машинист 66-го. У нас тут авария.
Шуршание помех. Женщина прокашлялась. Или высморкалась прямо в мемрану.
– Машинист 66-го! Этот сектор закрыт! Здесь перекрыто движение.
– Знаю, – сказал я сердито. – Я не машинист. Я эвакуирую стариков. Из пансионата «Эдем», что под Грау. Соединитесь с Вестерхаймом, Карл Бессер, телефонный номер 320, пауза, добавочный 31. Нам нужны медики. Есть больные. Соединитесь с Бюро. Сейчас я продиктую вам номер…
– Ничего не понимаю, – сказала она. – Машинист 66-го!
– Что?
– Приём! Как вы здесь оказались?
Наши бесплодные потуги походили на беседу слепого с глухим. Анацефала с безногим. Если бы я прилетел на другую планету, то, ей-богу, встретил бы больше взаимопонимания. К концу разговора я взмок и скинул пару пудов живого веса. А Мауэр выглядел так, словно его сняли с распятия и насадили, как гуся, на телеграфный столб.
– Подождите, – помехи зазвучали взволнованно. – Секунду. Коллер? Выговорите «Коллер», через две «л»? Минуту. Соединяю!
– С кем?
– Эрих.
В эфир вплыл голос, заставивший моё сердце учащённо забиться. Это напоминало любовь. Но, конечно, не имело к ней отношения.
– Карл?
– Эрих, дружище! Что ты там натворил? Ты что, угнал поезд?
Хорошенькое начало. Но в этом весь Карл. Чернильная работа сделала его солиднее, но отнюдь не мудрее. Я вкратце объяснил ему затруднения, и он рассмеялся, и с плеч моих рухнула тяжесть, вернее, доля той тяжести, что пригибала костяк ещё с рождения мира.
– Никуда не двигайтесь. Я вышлю бригаду и машины с носилками. Ни о чём не беспокойся, Эрих, я сам свяжусь с Йеном и всё разъясню. Ох, дьявол тебя возьми! Просто жди себе и ни о чём не тревожься. Обещаю, вас эвакуируют с предельным комфортом. Час. Ну максимум полтора. И не позволяй старичью бродить по округе – разнесёт, как гнилую щепку. Договорились?
– Замётано, – лаконично сказал я.
И нажал на тумблер.
– Всё на мази? – спросил Мауэр.
Солнце празднично сияло у него на макушке, пегой и рыжей как хвост жеребца-сосунка. В распахнутом ажуре халата блестела седая шерсть. Он улыбался. Я первый раз видел, чтобы кто-то так солнечно, так безоблачно улыбался.
Сам я улыбнуться не мог.
В пассажирской части вагона царил хаос и запах брошенной скотобойни.
Старушка в розовой кофте сидела в углу, прислонившись к женщине с больными ушами. Обе они были живы, но черечур слабы и не могли встать на ноги. Решётчатое оконце выходило в обратную сторону от дороги. Замечательно. Будь окно с другой стороны, шальные пули «Ультрас» превратили бы наши головы в сито.
– Что вы ищете? – спросила Афрани.