Рейнмастер – Конечная станция – Эдем (страница 26)

– Почему же? – возразила она. – Ночью вы выглядели как торчок. Но вы не торчок. А потом вы спасли нас как герой.

– Ещё не спас.

– Всё равно. Как герой.

– Но я не герой.

– Вы Рюбецаль.

– Точно, – согласился я. – Он самый. Такого Рюбецаля ещё поискать.

Я почти задремал, когда Афрани провела костяшками пальцев по моей щеке. От горячего солнца нас всех слегка разморило, за исключением часовых, выставленных с биноклем.

Почти сразу же сверху раздался громкий крик.

– Едут! – возбуждённо огласил Мауэр с подъемника мини-крана. – Слышите, Коллер? Я их вижу. Вон они ползут по холму!

Мне будто кипятка плеснули за шиворот. Сон как рукой сняло.

– Все внутрь! Живо-живо-живо!

Самые предусмотрительные уже теснились в «теплушке». Кто-то шепеляво сквернословил и лез по ногам соседей, осыпаемый бранью. Афрани сорвала с шеи синий платок. Я шуганул её внутрь, поймал Йозефа, подпихнул его к остальным и с грохотом задвинул за его лопатками железную дверь. Извинения потерпят до ужина.

Затем я поднёс к глазам армейский бинокль.

Да, Мауэр не ошибся.

По зелёному буйству красок двигалась точка, мигая и поблёскивая стеклом. Вслед за ней, на некотором расстоянии, ползла ещё одна, поменьше – видимо, легковая. Почему так мало машин? Моё сердце упруго заколотилось, к горлу подступила едкая, тошнотная желчь. Из «теплушки» доносились вопли и голоса. Чей-то кулак забарабанил в дверь изнутри. Клаустрофобия вступила в свои права, и мои пилигримы ударились в панику.

– Хотите получить пулю?

Они моментально притихли.

Я снова глянул в бинокль.

Теперь обе машины приблизились и слились в одну. Дорога развернулась, и они взбирались на холм, след в след, скрипя шинами и шурша меловой крошкой, образующей белесую пыль. Прищурившись, я силился разглядеть водителя. И маячок. Красный или синий, это без разницы.

– Ах ты, чёрт!

– Что там, Эрих? Это медпомощь?

– Нет, – сказал я осевшим голосом. – Оставайтесь там, где сидите.

Отбросил бинокль и полез вниз, сжимая в кулаке игрушечный «вальтер». У меня было чувство, что судьба обманула и жестоко посмеялась над нами, прежде чем добить автоматным огнём. Ремень зацепился за крюк. Я рванул его кверху и выругался, испытывая сильную слабость в ногах.

Спасение и комфорт?

Три ха-ха.

Пятнистый «Мини-Блитц», прикрытый маскировочной сеткой, тоже относился к медпомощи, но вёз совсем других санитаров.

За рулём я увидел жёсткое лицо Дитриха Трассе.

Глава 16. Жизненное пространство

Рокот поднимающейся машины звучал как взлетающий самолёт.

Остальные звуки притихли. Даже щебет птиц, казалось, умолк и спрятался перед этой волной гула, что катилась, подгоняемая светом ярких ночных фар и лобового прожектора, напоминающего третий глаз, укреплённый над кабиной пилота.

Потому что Дитрих Трассе походил на пилота.

Когда он смотрел на землю, ему виделась карта – коричнево-зелёная штопка разноцветных квадратов, пересечённая стежками автомобильных и железных дорог. Тактик, а не стратег, он видел в земле женщину, страдающую от боли, а кто из мужчин согласен простить эту боль? На насилие отвечают оружием. Как тактика его не интересовали причины и следствия. Его брат Ульрих («Давай, сынок!»), возможно, и был стратегом, но закончил свою жизнь в спортивном зале на глазах людей с журналистским дипломом, увлечённо пишущих о гуманности.

Я желал, чтобы Трассе умер.

И я надеялся, что смерть его будет быстрой.

Когда, по моим расчётам, «Мини-Блитц» достаточно сократил расстояние, я встал из своей канавы, отряхнул брюхо и побежал к поезду, стремясь укрыться за платформой, поднимающей мини-кран. Машина мигнула фарами –  в знак приветствия. Водитель меня заметил. Я хотел, чтобы он отвлёкся от созерцания полотна, на котором внимательный взгляд, конечно же, мог различить поблёскивающую черту – и от её тонкой тени, прорезающей дорожную пыль.

От растяжки.

Из кабины высунулась рука. Она помахала, а потом показала мне жест, однозначно трактуемый даже транслингвом.

Это было приветствие Полли.

– Ближе, гнидёныш!

По моей спине скользнула струйка пота – сотая за сегодняшний день. Я впервые почувствовал смысл выражения «волосы встали дыбом». Сердце колотилось как сумасшедшее, его металлический звон отдавался в ушах.

Пятьдесят метров… сорок…

Когда колёса зацепили проволоку, я присел и прикрыл голову. Тишина вокруг застыла. Воздух обратился в прозрачный клей, в воспоминание о звуке – возможном, но не свершившемся, в бесплотную массу, составляющую эфир, но распавшуюся на мириад инертных кусков, внезапно остановивших своё вращение. Это была квинтэссенция тишины, спокойной и поглощающей, я услышал, как замерло моё сердце, и понял, что это конец.

А потом она взорвалась.

Вспышки я не увидел, но удар был поистине титаническим.

Грохот – и волна горячего воздуха с разбегу врезалась в «цверг» и тряхнула насыпь, взметнув фонтаны гравия и песка. Меня отшвырнуло на землю, будто ком смятой бумаги. Диск солнца, белый и ослепительный, обжёг глаза, и я услышал звук бьющегося стекла и скрежет, и негромкий хлопок, а потом в небо взвилось облако чёрного дыма.

В разинутый рот хлынул дождь из песка и травы.

Отрывисто кашляя, я подтянулся за край платформы. Упал и пополз вперёд, огибая вагон, перелезая через рельсы, как контуженная сороконожка.

«Мини-Блитц» уже горел.

Основной удар пришёлся на кузов, с двух сторон объятый оранжевым пламенем. Остатки маскировочной сетки реяли по ветру в тучах дыма и пыли. Ветер волочил оторванный откуда-то лист железа. Кабину перекосило. Приставив ладонь козырьком, я разглядел вторую машину – её отнесло вправо и перевернуло, заклинив сигнализацию.

Из какофонии звуков донёсся душераздирающий вопль. Я перешёл на шаг и остановился, боясь подойти ближе. При всём желании я уже ничем не мог им помочь – пламя распространялось слишком быстро. По всей видимости, в кузове имелось горючее и боеприпасы.

Передняя дверца распахнулась. Наружу выпал Полли, а вслед за ним – и тот, кто его вытолкнул. Раненый и оглушённый Дитрих Трассе.

Он выглядел как человек, получивший кувалдой по черепу. Изувеченное тело рухнуло в грязь, но глаза – широко открытые – уставились на меня с выражением не боли, но предельного физического напряжения.

– Ты…

Изо рта капнула кровь.

Он давился сгустком, потом выплюнул его и взглянул на меня снизу вверх, всё с тем же выражением в прозрачно-серых глазах. Губы искривились, кажется, он силился улыбнуться. Потом собрался с силами и ясно выговорил, как говорят дети:

– Сдаюсь.

– Нет, – сказал я. – Не сдашься.

Я выстрелил ему в грудь. Не хотел портить лицо. Он откинулся и продолжал смотреть на небо, так же пристально и изумлённо, как прежде смотрел на меня. Я взял его за ноги, зацепил Полли и, надрываясь, поволок их обоих в сторону от огня.

Чёрт знает зачем.

Мне казалось, что вокруг кварц и обломки слюды. Ветер звучит громко как колокол – бом-м, бом-м, колючая проволока, заграждения, взвизги шрапнели – и снова лес, огонь, облака. Я положил Полли в траву, а рядом примостил Трассе. Они были почти одного роста. Потом я сел и стал смотреть на костёр, из которого уже не доносилось ни звука. Только этот шорох скребущей бумаги и скворчание масла, лопающегося на сковородке.

А потом кто-то тихо произнёс рядом со мной:

– Эрих?

– Привет, – сказал я.

Нужно было подняться, и я поднялся. Карл терпеливо ждал, пока я встану на ноги. Он, должно быть, вылез из той самой машины, что звенела сигнализацией. Слава Богу, он её выключил.

– Брось пистолет, – приказал он.